Наш современник должен прежде всего представить состояние гуманитарной науки начала века. «История литературы,— писал в 1893 г. А. Н. Веселовский,— напоминает географическую полосу… куда заходят охотиться историк культуры и эстет, эрудит и исследователь общественных идей»¹. В многотомных трудах исчезала грань между реальной жизнью и героями, воплотившими эту жизнь в художественном произведении.
Так, в своей «Истории русской интеллигенции» (1906—1911) академик Д. И. Овсянко-Куликовский ставит рядом Чаадаева и Евгения Онегина, Грановского и Дмитрия Рудина. Внимательно изучавший Потебню и Веселовского, с уважением относившийся к работам В. Н. Перетца и С. А. Венгерова, Тынянов, с его остротой зрения, не мог принять рутинных схем эпигонов академической науки.
«Я стал изучать Грибоедова — и испугался, как его не понимают и как не похоже все, что написано Грибоедовым, на все, что написано о нем историками литературы (все это остается еще и теперь). Прочел доклад о Кюхельбекере. Венгеров оживился. Захлопал. Так началась моя работа. Больше всего я был не согласен с установившимся оценками»².