Научный архив: статьи

Рассматривается вопрос проблематики авторского мифа, создаваемого Сакариусом Топелиусом в своих сказках. Материалом исследования послужили сказки из сборника «Чтение для детей». Актуальность темы обусловлена недостаточной изученностью мифологических компонентов, связанных с представлениями о Севере как об уникальном мире в творчестве этого финского прозаика и поэта. Научная новизна работы состоит в том, что впервые показано, как в сказках С. Топелиуса строится авторский Северный миф, в основе которого лежат мифологема мирового древа, образы морского бога Ахто и его супруги Велламо, образ мифологического кузнеца, образ шамана. Доказано, что среди мифологических компонентов в сказках особую роль играет редуцированный эсхатологический миф, связанный с сюжетом о противоборстве колдунов, желающих поймать солнце. Также определяется комплекс мотивов, образующий основу поэтики Северного мифа С. Топелиуса: мотив жертвы, мотив чудесного дара, мотив зимы. Установлено, что С. Топелиус создает уникальный авторский Северный миф, состоящий из комплекса языческих мировоззрений финнов и саамов, пропущенных через христианское мировоззрение писателя. Подчеркивается, что особую роль в этом мифе играют гуманистические установки, призванные воспитать юное поколение, живущее в мире и гармонии со всеми северными народами.

Актуальность темы исследования детерминируется релевантностью поливекторного системного изучения архаизированных религиозных воззрений карачаевцев и балкарцев, что нашло отражение в текстах нартского эпоса. В статье анализу впервые подвергаются доисламские составляющие верований карачаево-балкарского народа, к которым в первую очередь относится тенгрианство, а впоследствии и христианство. Целью статьи является рассмотрение специфики отражения религиозных воззрений карачаево-балкарского этноса в нартском эпосе посредством различных языковых средств. Для достижения цели поставлены задачи, ориентированные на определение архаических тенгрианских божеств, артефактов, связанных с шаманизмом, а также выявление и описание их функциональных особенностей. Исследование проводилось в основном с использованием описательного метода, а также с привлечением методов сравнения, компонентного и лексико-семантического анализа, различных процедур лингвистической интерпретации языковых фактов.

В результате проведенного исследования приходим к выводу, что ядро сферы религиозных воззрений этноса, получивших отражение в эпосе, составляет тенгрианство, в пользу чего свидетельствует наличие в нем системы небесных божеств, основные из которых являются покровителями таких значимых стихий, как небо, земля, вода и огонь. Кроме того, выявлен целый ряд устойчивых дескрипций, содержащих в своем составе имя верховного божества Тейри, которые по сегодняшний день обслуживают сферу речевого этикета, отражают веру носителей языка в возможность получения различных благ от него при определенных условиях. В текстах эпоса Тейри антропоморфизирован, его культ вхож в круговорот жизни человека, он всемогущий и вездесущий Бог, обнаруживающийся во всем, являясь создателем космоса, живых существ и поддерживающим их жизнедеятельность. Наряду с тенгрианством формированию духовной культуры, религиозно-мифологических воззрений карачаевцев и балкарцев в некоторой степени способствовал и шаманизм, элементы которого в эпических текстах представлены наименованиями различных персонажей и орудиями их деятельности.

Также в текстах эпоса отразилось время, когда формой религиозных верований у предков карачаевцев и балкарцев было сложное переплетение язычества с элементами православного христианства. В основном это связано с фигурой Элии (он же ветхозаветный пророк Илья), выступающим покровителем нартов во всех их делах. Данное исследование имеет перспективу для последующих научно-теоретических изысканий, нацеленных на междисциплинарный анализ эпического дискурса, что позволит в полной мере представить целостную картину мира карачаево-балкарского народа на ранних этапах его формирования.

На протяжении истории отечественного кинематографа образ священнослужителя в фильмах претерпевал значительные изменения. Во времена Советского Союза священники изображались как архаичные и отсталые персонажи. Однако после распада СССР эта точка зрения начала меняться. В современном российском кинематографе образ священнослужителя перестал быть стереотипным и идеализированным. Он стал более реалистичным и человечным, отражая уникальность каждой личности и разнообразие внутренних конфликтов в человеческой душе. Именно многогранность и противоречивость образа священника зачастую захватывает зрителя, побуждая его лучше разобраться в вопросах веры и церковной жизни. В этом контексте особую актуальность приобретает изучение образа священнослужителя в современном российском кино.

Статья погружает читателя исследование понятия смирения, начиная заканчивая современными интерпретациями. в глубокое его античных корней ней раскрыто, что и многогранное с и в В античности смирение воспринималось как унижение, в то время как в христианстве оно является одной из высших добродетелей, открывающей путь к Богу и духовным дарам. Также разбирается влияние философов на понимание этой добродетели. Исследователь показывает, что смирение не имеет ничего общего со слабостью, но, напротив, становится основой духовного роста для смиряющегося посредством укрепления силы духа и благовременного самопожертвования, что делает статью востребованной для частного и общественного изучения. Автор раскрывает истинную сущность добродетели смирения, углубляет ее понимание и одновременно вдохновляет на личные размышления о важности духовного самосовершенствования.

В статье раскрывается сущность апофатического (отрицание свойств) и аферетического (абстрагирование от свойств) методов в рамках негативной теологии. Приводится историческая справка о развитии данных методов в контексте философской и теологической мысли Запада и Востока, в том числе в трудах нехристианских мыслителей. Отмечается неправомерное и ошибочное использование методов познания, разработанных в негативной теологии, современными протестантскими мыслителями Запада (К. Барт, Д. Бонхёффер, С. Макфаг, В. Ойльмюллер). Анализируется возможность богословского дискурса на основе апофатического и аферетического методов как возможности/невозможности находиться в рамках теологического дискурса. Кроме того, в ходе анализа позиций участников паламитских споров XIV века (святитель Григорий Палама и Варлаам Калабрийский) отмечается особая важность данного события как поворотного момента в расхождении западной и восточной гносеологических традиций в понимании познаваемости/непознаваемости Бога.

Обращение к поставленной проблеме обусловлено важностью исследования кате гории дома, актуализирующей важнейшие духовнонравственные смыслы, и такой ее разновидности, как антидом. При рассмотрении пространственной организации рас сказа В. Г. Короленко «Яшка» обнаруживается, что вертикальное и горизонтальное рас положение тюремных камер образует традиционное для славянской мифологии противопоставление «верх — низ», «правый — левый». Соответственно выстраивается и система персонажей: главному герою Якову, который беспокоит всех своим регулярным громким стуком, направленным на обличение властей, противопоставляются другие арестанты и надзиратели. Цель непрестанной духовной борьбы Якова, преодолевающе го боль и страдания, — преградить путь всем темным силам, которые, по его мне нию, являются слугами антихриста. В сознании повествователя Яшка предстает как подвижник, за неразвитым интеллектом которого скрывается искреннее стремление к постижению мироустройства и неустанное стремление бороться со злом. Выявление мортальной семантики тюремного топоса позволяет сделать вывод: тюрьма вос принимается главным героем и повествователем как антидом — «чужое, дьявольское пространство, место временной смерти» (Лотман). Согласно выводам, центральной в рассказе является оппозиция «жизнь — смерть»: омертвение души, заметное вомногих обитателях тюремного отделения, составляет яркий контраст с мятущейся и страдающей «за всех людей» Яшкиной душой. После отправления героястрастотерпца в сумасшедший дом на верную гибель темные силы полностью овладевают тюремным топосом, имеющим все признаки антидома.

Рассматриваются философские взгляды Н. А. Бердяева на эстетику авангарда. Мыслитель, как и многие его современники, обращал пристальное внимание на кризисные явления искусства и культуры начала ХХ века и высказывал нетривиальные суждения о причинах появления новой эстетики авангарда на Западе и в России. Н. А. Бердяеву удалось сформулировать оригинальный философско-критический подход к оценке авангардного творчества, отличающийся и методологическим доверием к авангарду, и, безусловно, его критикой. В исследовании утверждается, что в философско-теологическом дискурсе Н. А. Бердяева проблема творчества имела парадигматическое значение. В известной публикации «Кризис искусства» (1918 г.) философ суммировал свои взгляды на современное состояние искусства. Отмечено, что эсхатологические предчувствия, связанные с культурным кризисом эпохи, были свойственны и многим другим мыслителям Серебряного века, однако Н. А. Бердяев наиболее тонко и глубоко отразил специфические черты авангардистского мировоззрения. Дан анализ концептуальной взаимосвязи между философско-теологическим дискурсом Н. А. Бердяева и религиозными идеями Даниила Хармса - автора авангардной группы 1920-х годов «Объединение Реального Искусства» («ОБЭРИУ»). Показано, что возникшая еще в религиозной философии В. С. Соловьева идея эпохи Святого Духа, или Третьего Завета, оказала влияние и на мировоззрение Н. А. Бердяева, и на экспериментальное индивидуально-авторское творчество и эстетику Д. Хармса. Указан и более широкий культурологический контекст философских идей Н. А. Бердяева, связанных с концепцией «Нового Средневековья», которая оказала сильнейшее воздействие на интеллектуальные настроения эпохи и нашла отражение в творчестве другого члена группы «ОБЭРИУ» - Константина Вагинова.

Автор рассматривает разные концепции и представления о «начале» русской культуры. Сначала он анализирует работы Б. А. Рыбакова, в которых основой для Киевской Руси считается язычество древних славян; показано сохранение языческих представлений в народной памяти (обрядах, обычаях, ритуалах, декоративно прикладном творчестве). Другой точки зрения на истоки русской культуры придерживался С. С. Аверинцев, который полагал, что с принятием христианства в период Киевской Руси произошли принципиально важные изменения появилась картина мира, содержащая представление об упорядоченности бытия, творении мира «из ничего», связи Бога с человеком. По мнению С. С. Аверинцева, в Киевской Руси на основе православия сложился особый тип духовности, который определялся «русским складом души», неоформленным, хаотичным, находящимся в процессе развития и далеким от рациональности. Кроме двух альтернативных точек зрения Б. А. Рыбакова и С. С. Аверинцева, дополнительно рассмотрены работы П. А. Флоренского, В. Н. Ильина и Д. С. Лихачева, приведены примеры из письменных источников Киевской Руси, которые наглядно показывают особенности древнерусского мировоззрения. По мнению автора статьи, только учитывая разные исследовательские позиции и анализируя весь «сплав» элементов, влияний и тенденций в древнерусской культуре, можно получить целостное представление о связующей идее, русском «начале».

В статье анализируются христианские сказки немецкого врача, писателя XIX века Рихарда Фолькмана. Дается краткая характеристика его большого и неоспоримого вклада в медицину, открытия и идеи которого, предложенные им конструкции инструментов, шин, методы лечения не теряют актуальности и сегодня. Но основное место уделено исследованию его литературного творчества, а именно христианских сказок, в которых обозначены универсальные ценности доброта, любовь, вера, честность, мужество, сила духа. При универсальности христианских ценностей в сказках четко прослеживается немецкая культурная идентичность, которая в ряде случаев сопоставляется с русской. Национально культурное своеобразие прослеживается в культуре повседневности (предметах быта, одежде), праздничной культуре (в том числе балаганной, цирковой), традициях и моде, финансовой культуре, флористической составляющей, культуре идентификации (имена личные и собственные), культуре питания, культуре пространства и национальном характере. В отдельных случаях дан исторический контекст, призванный показать, как определенные события отразились на сюжете.

This article deals with the conflict between mercy and just retribution in the work of Dracontius, a Roman poet from Vandal Africa of the 5th–6th centuries. This conflict is characteristic of many works by Dracontius, but the scholars have not yet reached a complete consensus on how the author views resolution or what he regards as more important. This paper attempts to unravel the rhetorical tangle woven by Dracontius through an analysis of the two poems united by the time of creation, the theme of the Trojan War, and a number of shared motifs: “The Abduction of Helen” and “The Tragedy of Orestes”. The conclusion is drawn that the trial, which formally appears only once in the finale of “The Tragedy”, actually recurs more frequently in these works, although not explicitly indicated. In particular, the opening scene of “The Abduction”, which features the prophecies of Helenus and Cassandra and their proposal to kill Paris, is built on the same principles as the trial of Orestes that concludes “The Tragedy”. They also correspond to Orestes’ seemingly extrajudicial retribution against Clytemnestra. The idea of connecting the Trojan War, the massacre in the house of Atrides, and the trial of Orestes in a legal (or rather, quasi-legal) context and presenting it to the reader in this form had already arisen in ancient literature before Dracontius. Such attempts can be found in Aeschylus, whose Oresteia is considered one of the primary likely sources for the Carthaginian poet. In Dracontius, this idea is developed and given a new, original expression, the treatment of which directly affects the understanding of both the stated problem — mercy vs justice, and the general meaning of the poems

Накопленный в России и Западной Европе опыт взаимодействия высших учебных заведений и религиозных сообществ отличается исторической протяженностью и обусловлен форматом церковно-государственных отношений. В связи с этим можно говорить о наличии конфессиональных и национальных моделей образования, специфика которых заключается в определении места религиозной идентичности в университетской среде. В системе высшего образования религиозные дискурсы выстраиваются вокруг вопроса о присутствии теологии в университете. Будучи их видом, конфессиональные дискурсы направлены на поддержание связи с христианскими традициями и церквями. Конфессии наделяют учебные заведения атрибутами и дефинициями, объединенными в категорию «университет в конфессиональных дискурсах». Эти дискурсы содержатся в справочных материалах, способствующих пониманию конкретных течений христианства. Проведенный анализ конфессиональных энциклопедий показал, что западные традиции обладают сходным видением средневекового и актуального состояния университета. Католический и протестантский дискурсы расходятся в оценках влияния светских властей на университеты и выявленных причинах секуляризации образовательного пространства. Передача собственной идентичности требует от религиозных акторов использования специальных маркеров, включенных в категорию «конфессиональные дискурсы в университете». Анализ сайтов высших учебных заведений позволил установить страновые особенности функционирования указанных дискурсов. Для государств Западной Европы характерен акцент на социальную ориентированность и международную кооперацию конфессиональных институций. В России православный дискурс оказывается сфокусирован на вопросах государственно-конфессионального регулирования теологического образования, реализуемого в стенах университета

В статье на материале русских фольклорных духовных стихов рассматривается мотив плача. Тема плача выражена при помощи образа слез, который выступает в трех основных значениях: а) слезы умильные; б) слезы покаянные; в) слезы как естественный выразитель сильной бытовой эмоции (горе, скорбь, отчаяние, боль, страх, радость, надежда). В последнем случае имеется добавочная символическая коннотация: слеза предстает как субстанция жизненной силы. В отдельных случаях необходимо констатировать полисемантизм фольклорного образа. Фольклористический анализ осуществляется с учетом исторического контекста, художественно-эстетических традиций, стоящих за мотивом плача и образом слез. Отмечается роль топики христианской культуры в распространении в народной традиции образов умильных и покаянных слез. Помимо книжных, выявляются фольклорные истоки мотива, устанавливается историко-этнографическая и семантическая связь некоторых типов плачевых духовных стихов с народными причитаниями. Обосновывается выделение плача в отдельную жанровую разновидность лирического (лиро-эпического) покаянного духовного стиха