Научный архив: статьи

В прошедший период развития жанр аудиовизуальных искусств, в своей эволюции передачи и трактовки аудиальных образов, ландшафтов, преодолел огромную дистанцию от немого звукового пространства к сложнейшим фонографическим концепциям современной композиторской и звукорежиссерской практики. В то же время, как ни парадоксально, на горизонтах рассмотрения вновь актуализировался феномен тишины как мощного концептуального средства художественного воздействия. Однако образ тишины, молчания в современном аудиовизуальном искусстве приобретает совсем иные, новые грани. Особенностью подхода к формулированию теоретической основы для анализа феномена тишины как инструментария фонографического искусства является то, что ни одно из существующих определений тишины не отражает сущности этого феномена должным образом. Отсутствие внутреннего смысла делает феномен тишины сосудом для проекции содержания, отражающего нашу собственную его интерпретацию, в которой мы руководствуемся контекстуальным (статической точкой времени формы) и континуальным (развивающимся, изменяющимся во времени) началами. При этом восприятие тишины само по себе может быть интерпретировано в систему самостоятельных смыслов, не привязанных к характеру текста аудиовизуального опуса. Именно тот факт, что молчание несет в себе значение без определенных ссылок на смысловые символы или объекты, делает его сложнейшим инструментом, характеризующим негативный аспект фонографической символики.

В статье анализируется антитеза балет vs танец, озвученная Ильей Репиным в интервью 1909 года. Пристрастие к танцевальной культуре визуализировалось в творчестве художника в ряде «плясовых» работ, созданных на тему театрализованного и украинского народного танца. Автор приходит к выводу, что произведения художника 1880-х годов на тему танца отличались достоверностью места и времени, психологизмом образов, в них наметилось осмысление темы народных плясок через смеховую культуру. В «плясовых» картинах Репина 1910-1920-х годов нарастала динамика, цветовая экспрессия, смеховая аффектация образов. Обстоятельства места и времени действия нивелировались, тогда как нарастало игровое начало и костюмирование моделей. В итоговой картине «Гопак» смеховая культура казачества выступала как категория поэтики.

В предлагаемой статье автор, сферу научных интересов которого составляет история и эволюция концертмейстерского искусства в России, рассматривает творческий путь двух композиторов и пианистов ХХ столетия, Александра Цфасмана и Раймонда Паулса, с точки зрения их аккомпаниаторской практики. Относясь к различным историческим периодам эстрадного исполнительства в нашей стране (первая и вторая половина столетия), их обширная концертная практика может служить своеобразной квинтэссенцией основных тенденций и направлений в этой области. Концентрируя внимание на объединяющих музыкантов чертах, одновременно не игнорируя отличие стилистических и исполнительских почерков, автор выявляет наиболее характерные особенности и принципы их концертмейстерского мышления. Таким образом, удалось продемонстрировать преемственность искусства эстрадного аккомпанемента, прошедшего в ХХ веке большой путь, связанный не только с жанровыми трансформациями, но и с меняющимися запросами слушательской аудитории. При этом важно отметить, что понятия прогресса и регресса в данном случае неприменимы и все найденные исполнительские формы остаются актуальными по сей день в концертной практике.

Предпринята попытка рассмотрения идеализированной когнитивной модели понятия «искусственный интеллект». Методологической основой исследования выступают понятие и типология идеализированных когнитивных моделей, введенные Д. Лакофф. Для анализа понятия «искусственный интеллект» из предложенной им типологии выбраны метафорические и метонимические проекции. Показано, что термин «искусственный интеллект» носит зонтичный характер и применяется как метафора для обозначения систем, моделирующих интеллектуальную деятельность.

В статье анализируется употребление словоформы притчею в качестве условного союза в старорусском языке. Основным источником исследования послужил «Устав ратных, пушечных и других дел, касающихся до воинской науки». Выявленные в данном тексте случаи союзного употребления словоформы притчею сопоставлены, с одной стороны, с их немецким источником — вторым томом трактата Л. Фронспергера «Kriegsbuch», а с другой стороны, — со сходными конструкциями в иных русских письменных памятниках того же периода. На основе проведенного анализа сделаны выводы о хронологии союзного употребления притчею в старорусском языке, его стилистической характеристике и диалектной локализации. Хронологически употребление притчею в качестве условного союза ограничено коротким периодом, охватывающим конец XVI в. (первые случаи фиксации в письменных текстах) — середину XVII в. (выход из употребления). Расцвет употребления пришелся на 1600–1620-е гг. В стилистическом отношении аналог условного союза притчею характеризуется разговорно-просторечной окраской и фиксируется преимущественно в памятниках деловой письменности

Современные славянские, романские и германские названия кириллицы восходят к ранней хорватской форме *kürillica / *kurillica, впервые зафиксированной в латинских актах Дубровника и Котора как chiuril(l)iza и curiliza. Изначально хорватский термин *kürillica обозначал глаголицу. Семантический сдвиг произошёл в конце XIII в. на фоне формирования средневековой научной традиции, согласно которой автором глаголицы считался святой Иероним. Под её влиянием в латинских источниках глаголица стала называться alphabetum Hieronymianum. Вследствие этого Кирилл Философ стал восприниматься как создатель кириллицы, которая получила научное латинское наименование alphabetum Cyrillianum (Cyrillicum, Cyrilliacum). Под влиянием позднесредневековой и ренессансной латинской ученой традиции формировались современные европейские термины для обозначения кириллицы. Формы типа chiuril(l)iza были заимствованы европейскими гуманистами, а также учёными Просвещения и раннего роман тизма, писавшими на итальянском, английском, французском и немецком языках. Из итальянского, а позднее из польского и немецкого языка термин КИРИЛЛИЦА был заимствован в русский. Украинский и, вероятно, болгарский языки также восприняли это слово из немецкого. В сербском языке форма ћирилица (ćirilica) напрямую восходит к хорватскому источнику. Словацкие и ранние польские обозначения кириллицы происходят от латинизированной формы cyrillica.

В статье рассматривается конструкция, состоящая из императивной формы глагола и отрицательного оборота не хочу (V imp — не хочу), и ее развитие с XIX в., когда она впервые встречается в Национальном корпусе русского языка. Для ранних реализаций конструкции характерен ограниченный набор глаголов, выступающих в императивной позиции (прежде всего ешь и пей), тем самым выражение в этот период может быть квалифицировано как лексически фиксированная идиома, что дополнительно подтверждается лексикографической практикой его описания. С течением времени круг глаголов, допустимых в составе выражения, существенно расширяется, так что на современном этапе это уже конструкция с вариативным слотом и якорной частью не хочу. Среди глаголов, встраивающихся в конструкцию, есть и пить оказываются даже не самыми частотными — в этом качестве, по данным разных текстовых выборок, выступает теперь брать. Смена основного заполнителя императивного слота сопряжена с семантическим сдвигом конструкции: значение большого количества во многих контекстах уступает место более широкой идее неограниченной возможности осуществления действия

Статья основана на материале, записанном авторами в экспедиции 2024 г. в село Юдино Подгоренского района Воронежской области, говор которого можно локализовать как украинский. Анализ расшифровки аудиозаписей трех жительниц села (главными информантами явились две женщины 1935 и 1937 гг. р.) позволил выявить основные черты, характерные для исконного говора, а также рассмотреть некоторые результаты взаимодействия говора с русским языком, который является единственным официальным языком на территории существования говора: СМИ (телевидение, радио) и обучение в школе на русском языке. Основные фонетические особенности: [и] на месте *ě под ударением и без ударения (но в заимствованиях [е]: ме́л), на месте *e в новом закрытом слоге; в звуке [ы] в безударных слогах совпадают отражения *ы, *и и *е, однако в конечном открытом слоге они различаются; различение /о/ и /а/ в безударных слогах, за исключением заимствований из русского; губные согласные смягчаются только перед [и]; фонема /в/ представлена губно-губным звуком, но в некоторых случаях перед [с] — глухим [ф]; фонема /г/ представлена фарингальным звонким звуком [h], за исключением единичных заимствований, в которых [г] взрывной. Грамматические особенности: нечленные формы прилагательных; окончание -оhо в род. пад. м. и ср. р. прилагательных и местоимений и т. д. Наряду с хорошо сохранившейся исконной лексикой наблюдается большое количество разноплановых заимствований из русского языка

Проанализирован практический геополитический дискурс Москвы с целью выявить, как Евросоюз исчез с российской политической карты. Выделены четыре нарратива: несамостоятельность Евросоюза, исчезновение его экономической мощи и нормативной силы, а также внутриполитические проблемы. Этот дискурс объясняет, почему для официальной Москвы отсутствует необходимость улучшать контакты с Европейского союза на современном этапе.

В статье рассматриваются особенности языковой ситуации, в рамках которой функционировали отдельные иранские языки и диалекты в древнюю эпоху. Особое внимание уделяется древнеперсидскому языку, зафиксированному в сохранившихся текстах и надписях, а также иранским языкам Центральной Азии. Анализируются последствия данной языковой ситуации, проявившиеся в последующих языковых изменениях в различных регионах иранского ареала. Работа способствует реконструкции истории ираноязычных народов на основе свидетельств как иранских, так и соседних (или ранее соприкасавшихся с ними) языков. В процессе исследования используются данные, полученные с помощью различных методов - сравнительно-исторического, историко-типологического и ареального. Это позволило выявить ряд новых аспектов, касающихся проблемы реконструкции истории иранских народов на основе языковых материалов. Особое внимание уделяется вопросу о возможности, опираясь на тексты, а также на факты структурной и частично материальной исторической трансформации различных иранских языков от их древнего состояния к более позднему, реконструировать отдельные фрагменты социолингвистической картины древнеиранского мира. Речь идет об очертании языковой ситуации, складывавшейся в древности в различных регионах обширного ареала распространения иранских языков и диалектов.

В статье анализируются приемы создания иронии в трех стихотворениях Антония Погорельского: «Неелов беспутный…», «Послание к другу моему N. N., военному человеку» и «Абдул-визирь…». В двух стихотворениях, написанных в жанре послания, причем конкретной его разновидности, а именно — послания о поэтическом творчестве, традиционные дихотомии (талантливый ленивец и бесталанный труженик; странник и домосед) Погорельским парадоксализируются и наполняются неожиданным содержанием. Иронический эффект строится на псевдообличении или, напротив, псевдовозвышении адресатов послания, а также на демонстративном преподнесении заведомо ложного и несостоятельного как должного. Автор обращается к приему «надевания масок»; прибегает к снижению патетики (в частности, темы высокого призвания поэта), сочетая высокий стиль с разговорной лексикой, используя гротеск и подчеркнутую условность (например, портреты-шаржи), а также создает коннотативные оппозиции. В третьем стихотворении, написанном в жанре амфигури, Погорельский конструирует образ абсурдной реальности, используя приемы соединения несоединимого и нарушения логических связей. Принимая во внимание присутствие в поэзии Погорельского и других посланий, где ирония не обнаруживается, можно сделать вывод о том, что ирония не присуща жанру послания вообще, она является художественной задачей автора в данных конкретных произведениях. Рассмотренные приемы, лишь намеченные в ранней поэзии, будут продуктивно использоваться А. Погорельским в дальнейшем, в период зрелого творчества

Статья посвящена сравнительному анализу идеала совершенного человека в китайской и русской этнопедагогике. Теоретическую основу исследования составляют подходы к пониманию этнопедагогики как самостоятельной и междисциплинарной области педагогического знания. На материале конфуцианской культурной традиции рассматривается нормативная модель личности 君子 (цзюнь-цзы - «благородный муж») и воспитательные установки, представленные в учебно-нравственном трактате 三字经 («Троесловие»). Показано, что китайская модель идеала ориентирована на дисциплину, следование 礼 (ли - «ритуалу/норме»), иерархические формы отношений и социальную гармонию, на закрепление нравственных норм через повторяемость повседневных практик и коллективную ответственность семьи и наставника. Русская этнопедагогика раскрывается через фольклорные источники, трудовую практику и духовно-нравственные ориентиры, формирующие идеал личности, основанный на внутреннем моральном выборе, совести и ответственности. Установлено, что при общности воспитательного целеполагания различаются доминирующие механизмы нравственного формирования: в китайской традиции преобладает нормативно-этическая регуляция поведения, в русской - акцент на внутреннюю нравственную автономию личности при сохранении связи с культурными основаниями народа. Полученные результаты расширяют представления о ценностной природе воспитательных идеалов и могут быть использованы в исследованиях по сравнительной педагогике и межкультурному образованию.