Научный архив: статьи

В статье рассматривается язык личных писем царицы Евдокии, первой супруги Петра I, которые включены в печатный текст манифеста 1718 г., имеющего характер юридического документа. В нем описывается поэтапное расследование дела о якобы имевшем место заговоре против царя, в центре которого оказалась Евдокия, к тому времени (с 1698 г.) монахиня Елена. Выбор материала для статьи продиктован интересом автора к эволюции деловых жанров русской канцелярии Петровской эпохи, которая характеризуется не только масштабными государственными реформами, но и коренной перестройкой всей системы деловой коммуникации, обслуживавшей работу молодой Российской империи. Личные письма бывшей царицы, прежде всего адресованные ее возлюбленному, другу детства, офицеру Преображенского полка, Степану Глебову, стали отдельным объектом для исследования по двум причинам. Во-первых, до манифеста 1718 г. не было публичных документов, в которых бы всенародно объявлялись внутренние неприглядные стороны из жизни царской семьи. Любовные письма Евдокии стали достоянием широкой публики: манифест напечатали в две тысячи копий и свободно продавали. Во-вторых, впервые в правовой документ, имевший все признаки канцелярского стиля начала XVII в., вошли любовные письма, создающие яркий стилистический контраст с общим стилем делового текста. Известно к тому же, что в черновой текст манифеста активно вмешивался Петр, правил формулировки, вставлял целые фрагменты, написанные собственноручно. Следовательно, печатный текст документа, подлежавший обязательному обнародованию, был важен для императора именно в таком виде. Манифест выполняет ряд важных прагматических функций в условиях новой Петровской эпохи: помимо очевидной информационной, он обладает назидательной, воздействующей и императивной функциями

В статье рассматриваются особенности структуры и лексикофразеологического состава царских именных указов, созданных в период краткого правления юного Петра II, внука первого русского императора Петра Великого. Отмечается, что в годы царствования Петра II (1727–1730) наблюдается неуклонная и последовательная стандартизация формуляра именного царского указа, несмотря на то что в управлении государством и тем более в создании документов сам малолетний государь деятельного участия не принимал. Вместе с тем очевидно, что всякий строгий стандарт, повторяющийся набор устойчивых клише, формульное устройство речи способствуют обезличенности делового текста, создают условия для необязательности проявления в нем субъекта властного действия. Таким образом нивелируется присутствие «я-императора» в тексте. В сравнении с указами Петра I, которые отличаются разнообразием своего устройства, богатством лексического состава, многочисленными случаями включения «я-повествования», директивные тексты, которые писались от имени его внука, имели весьма «безликий» и формализованный вид. Неучастие малолетнего императора в государственных делах сказалось на таком характере указов, создававшихся в его отсутствие опытными канцелярскими служащими. В статье приводятся устойчивые начальные формулы указов 1727–1730 гг. (Указали Мы; Его Величество указал), примеры повторяющихся концовок указных текстов, во многом зависящих от их темы и адресата, а также рассматривается ряд частотных сочетаний, составляющих фразеологию деловой речи первой трети XVIII века, которая формируется именно в это время как стилистически маркированная

В статье рассматриваются особенности языка военного устава 1796 г., созданного в эпоху Павла I. В качестве сопоставительного материала используются сходные исследования о языке воинских уставов времен Петра I и Екатерины II. Описываются разноуровневые черты текста, с одной стороны, имеющие характерные для делового языка XVIII в. общие признаки, с другой - отражающие специфику этого текста, в большой степени связанную с прагматикой устава как делового директивного жанра. Подчеркивается лаконичность формулировок статей, непафосность текста в отличие, например, от устава Петра I, строгость и категоричность в изложении как общих правил организации военной службы, так и должностных обязанностей офицеров. Подчеркивается, что количество статей устава, содержащих объяснение причин столь строгих требований, весьма характерное, например, для петровского устава 1716 г., в павловском уставе чрезвычайно незначительно. Наиболее активным грамматическим средством выражения императивности как основной семантико-прагматической категории жанра устава выступает инфинитив, имеющий высокую степень категоричности. Описываются различные синтаксические конструкции, выражающие значение повеления, долженствования, необходимости и др. Замечается, что многочисленные лексические актуализаторы семантики императивности (живо, проворно, скоро, вдруг, сразу, разом, незамедлительно и др.), содержательно усиливающие эту категоричность, не встречаются в уставных текстах времен Петра I и Екатерины II. Не столь частотны и модальные структуры с лексическими операторами «надлежит/должен/до́лжно/нужно + инфинитив». Отмеченные разноуровневые языковые черты устава 1796 г. свидетельствуют о вполне сложившемся военном подстиле делового языка XVIII в., многие черты которого сохранились до наших дней.