Научный архив: статьи

В статье обосновывается возможность восприятия ландшафта археологического памятника Аркаим а) в качестве медиатекста, где находит отражение феномен литературности; б) в качестве гиперлокального медиа. При этом помимо территориального критерия медийной гиперлокальности рассматривается и тематико-функциональный критерий. Высказывается предположение о том, что второму критерию соответствует медиа, контент которого а) локализован в подчеркнуто узкой тематике, представленной в нескольких устойчивых подтематических аспектах; б) направлен не столько на обобщенное информирование, сколько на решение актуальных для представителя аудитории прикладных задач гуманитарного или иного свойства. Выраженная и максимально конкретизированная функциональность отличает гиперлокальное медиа (по тематико-функциональному критерию) от специализированного или обычного узкотематического. Утверждается, что тематика Аркаима как медиа делится на своеобразные рубрики - четкие и устойчивые подтематические грани (в их числе история как наука, «место силы» и др.), в плоскостях которых реализуются разные функции - от просвещения до поиска идентичности. В статье также обозначаются источники проблем репрезентации Аркаима в традиционных медиа, а также возможные пути их решения. На примере Аркаима рассматривается потенциал гиперлокальности в качестве условия выполнения тем или иным медиа своей социальной и ценностноформирующей функции.

В статье исследуется архитектура трех знаковых мемориальных комплексов Казахстана, ставших символами региональной идентичности и носителями коллективной памяти. Цель работы - проанализировать архитектурные решения, определяющие образ и семантику этих объектов. В качестве методов использован комплексный анализ литературных источников и визуальных материалов для изучения формы, композиции и декоративного оформления ключевых элементов: монументальных групп, стел, арок, лестниц и ритуальных площадок. Результаты показывают, что семантический подход позволяет глубже раскрыть симво лическое содержание архитектурного образа и понять его роль в формировании и поддержании культурной идентичности общества.

Цель исследования - проанализировать поэтический образ цветов хаги в древней японской поэзии. В статье на материале японской поэтической антологии «Манъёсю» раскрывается символическая вариативность образа цветов хаги, определяется его место и роль в древней японской поэзии. Результаты исследования: проведенный анализ показал, что эти цветы в древней поэзии выступали не только в качестве символа осени и сигнала о наступлении периода сбора урожая, но и использовались как метафора молодой девушки, возлюбленной и жены. В качестве дополнения к поэтическому образу хаги могли использоваться также образы оленя, росы, осеннего ветра, гусей и т. п. Кроме того, хаги упоминали при обозначении осени или осенней листвы, например, сирахаги или хаги-но момити.

«Человек есть усилие быть человеком», – этим высказыванием философа Мераба Мамардашвили, современника Анатолия Эфроса, можно озаглавить многие спектакли режиссера. Среди всех постановок А. В. Эфроса особняком стоят те, в которых режиссер размышлял об усилии быть творческим человеком.

В статье обсуждается проблема экстериоризации образа в работе с метафорическими ассоциативными картами; рассматриваются вопросы соединения метафоры, слова и действия в образе, вербального и невербального, сознательного и бессознательного в работе с метафорическими картами; раскрываются механизмы работы с ними; обосновывается трансформация образа в процессе работы с метафорическими ассоциативными картами и ключевая роль педагога; приводятся примеры использования метафорических карт при работе со студентами - ролевые позиции, мотивация и ценностно-смысловая сфера.

Цель исследования - установление различных факторов, благодаря которым образ Фауста в одноименной повести Тургенева усложняется и обогащается как результат взаимодействия русского и европейского типов сознания, а также благодаря проекции в этом образе личного жизненного опыта Тургенева и его восприятия социальной обстановки в России первой половины XIX в. Показано, что герой-повествователь не воплощен в образ Фауста Гёте непосредственно, а являет собой некий гибридный образ, в котором сочетаются черты Фауста и Мефистофеля. В ходе сравнительно-сопоставительного анализа доказывается, что тургеневский Фауст антиномически совмещает противоположные качества: эгоизм и нигилизм соединяются в нем со стремлением к добру, тягой к истине и красоте. В образе главного героя повести «Фауст» Тургенев раскрывает феномен постоянно рефлексирующего эгоиста, осмысляя его в свете христианских моральных идеалов, а также пантеизма, античной и немецкой философии. В результате исследования делается вывод о том, что тургеневский образ Фауста порожден противостоянием двух начал бытия, природного (Бога) и человеческого, теистического и пантеистического. Этим противостоянием порождается внутренний конфликт, который может быть преодолен только путем отказа от собственной индивидуальности, от своего «я». Единственный способ достичь единства со всем сущим для Фауста Тургенева - это служение своему долгу.

Обращение русских поэтов к культуре Китая - тема, все еще недостаточно изученная, что вызвано несколькими причинами: сложностью интерпретации китайских реалий, особенностями их функционирования в русских текстах, соотнесением анализируемого текста с «восточной» внетекстовой исторической и географической реальностью. Малоизученной остается и эмигрантская поэзия.

Цель данной работы - рассмотрение китайского текста в стихотворении Б. Поплавского «Поэзия» (1925). Авторы прибегают к взаимной рецепции, исследуя видение культурных особенностей русского текста в переводе, выполненном Ваном Цзяньчжао Установлено, что китайские образы и символы в стихотворении Б. Поплавского «Поэзия» восходят к мифологии и философии Китая. В частности, образ зайца заимствован поэтом из цикла мифов о стрелке И. Мировосприятие лирического героя стихотворения Б. Поплавского близко философии Чжуан-цзы, утверждавшего, что реальность - иллюзия происходящего. Отчетливо звучащая тема китайского Ничто, непривычного покоя, символизирующего смерть, вопреки покою русскому, канонично означающему жизнь вечную, проходит через весь текст стихотворения.

Несмотря на то что В. Набоков уделял внимание социальным и социокультурным характеристикам пространства и персонажей, существенная часть информации о периоде их становления дается ретроспективно, выходит за границы сюжетных действий. Это свидетельствует, с одной стороны, о смещении социокультурной и политической проблематики на периферию образной и мотивно-тематической структуры романа, а с другой - что Набоков имплицитно проявляет интерес к этой области, создавая неакцентированный в повествовании, но емкий образ немецкого общества 1920-х годов. В процессе анализа раскрыты приемы описания социокультурных локаций города и эпизодических внесюжетных персонажей (обезличивание, неупоминание, противопоставление и др.); собирательный образ разных социальных слоев немецкого общества, а также взгляды В. Набокова на современные ему исторические и социокультурные процессы, протекающие в Европе. Писатель выражает негативное и ироничное отношение к пролетариату: его представители демонстрируют захватническую стратегию поведения для удовлетворения физиологических и социально-бытовых, а не духовных потребностей, характеризуются отсутствием нравственности и эрудиции. Набоков также констатирует агрессивное замещение элитарного искусства массовым, что приводит к интеллектуальной деградации общества. Заигрывание со вкусами масс и ценностный релятивизм приводят представителей бюргерской интеллигенции, воплощенной в образе Бруно Кречмара, к неспособности противостоять экспансии социальных низов как в культурной, так и в социальной сферах жизни.

В статье культура рассматривается как совокупность репрезентаций конвенциальной картины мира, в отношении которой есть понимание общего смысла. Новизна исследования заключается в том, что единство культурных форм описано с точки зрения теории игр. С помощью понятия «фокальная точка» показано, что конструирование смыслов в культуре является одним из факторов успешного взаимодействия людей.

Огромное влияние на эти взаимодействия оказывают визуальные репрезентации культурных смыслов, выступающие предметом исследования. Они вытесняют привычные практики и конструируют смысловой контекст восприятия реальности.

В статье рассматривается образ богатыря в башкирской народной сказке. В 1970-е гг. этому образу было уделено внимание в сказковедческих работах М. Х. Мингажетдинова и Н. Т. Зарипова, но проведение специального исследования остается актуальным, тем более что в последние годы появились новые источники. Материалом для работы над статьей послужило собрание башкирских богатырских сказок, опубликованных в 1990 г. отдельной книгой. Почти все они ранее были переведены на русский язык и увидели свет в серии «Башкирское народное творчество. Богатырские сказки» в 1988 г. Автор отмечает близость богатырских сказок с героическим эпосом, которая проявляется в общих местах, силе богатыря и его героических деяниях, а также в его борьбе с мифическими существами, такими как дэв (змей) и аждаха (дракон), за интересы народа. Центральные герои богатырских сказок — батыры, как правило, однотипны. Их биография начинается с чудесного рождения, характерного для древних героев сказки. Чаще всего встречается непорочное зачатие, реже — выпрашивание ребенка бездетной парой у Аллаха с помощью жертвоприношения. Этот мотив получил распространение в эпосе и сказках тюркоязычных народов под влиянием ислама. Сравнение видов чудесного рождения в башкирской сказке с выделенными В. Я. Проппом формами зачатия ребенка показало их близкое сходство. В башкирских сказках отмечены следующие отличия: богатырь рождается из камня, делается из теста, будущие родители в течение года поочередно носят в руке куриное яйцо, затем съедают, разделив пополам. Далее в башкирской сказке рассказывается о богатырском детстве, способах добывания коня и оружия, расправе с мифическими существами и достижении богатырем цели. Описание внешности богатыря чаще отсутствет. Вскользь упоминаются девы-богатырши, образы которых только эпизодически мелькают в предбрачных состязаниях, и встречные богатыри-великаны, такие как Тау-батыр (Богатырь-Гора), Имян-батыр (Дуб-батыр) и др. Изучение образа богатыря башкирской богатырской сказки выявлено его национальную специфику в конкретном художественном выражении.

В статье рассматривается образ лирической героини сборников И. Кашежевой, представленный в трех вариантах: как мама, как нана и как бабушка. Исследуется художественный мир автора с выявлением особенностей женского образа-символа. Выявляются интересные изобразительно-выразительные средства, которые поэтесса использует для раскрытия женского образа, а так же гендерные особенности образов, увиденные глазами женщины-поэта

Автор ставит целью рассмотреть образ повседневности в художественном мире И. А. Гончарова. Феномен повседневности рассматривается как часть оппозиций: «быт - бытие», «вещное - духовное» и др. Анализу предшествует краткий экскурс в историю научного исследования этого феномена представителями философии, социологии, литературоведения, что позволяет констатировать широту диапазона различных подходов и отсутствие универсальной формулировки понятия. В работе использовались культурно-исторический, семиотический, типологический методы. Результатом исследования стали следующие выводы. В романах И. А. Гончарова образ повседневности представлен прежде всего бытовыми, а также пространственно-временными реалиями. Поэтика повседневности является базовым компонентом создания образов в художественном мире И. А. Гончарова. Образ повседневности в романах писателя обладает самодостаточностью, культурно-исторической и эстетической ценностью, его структурные элементы служат задачам создания образов героев, психологизации повествования, установлению идейно-эстетического замысла автора.