Научный архив: статьи

В центре внимания статьи — критический анализ устоявшихся представлений о бинарной модели «сопротивление — приспособленчество» Русской православной церкви в СССР. Эти представления, отраженные прежде всего в западной и эмигрантской историографии, но затем нашедшие широкий отклик в отечественной литературе, упрощают сложную реальность бытования Церкви, сводя его к противостоянию с властью в рамках политического пространства. В статье это представление рассматривается на примере функционирования понятий, вбирающих в себя идейное содержание бинарной модели. Тем не менее, отталкиваясь от самоочевидного тезиса о том, что никакая тоталитарная система не может охватить все пространство, на которое претендует в рамках своей идеологической максимы, исследование предлагает альтернативный подход через апелляцию к уже разработанным концептуализациям «символического пространства». Формирование таких пространств было возможно благодаря зазору между декларируемым и реальным идеологическим охватом тоталитарной системы. Ключевым примером становится фигура протоиерея Всеволода Шпиллера и эвфемизм «осторожное согласие», при помощи которого главный герой статьи выстраивает аргументацию, выводящую Церковь за рамки бинарной модели. Раскрывая представление об осторожном согласии как программе политического поведения, Шпиллер связывает эту программу с категорией «вольной жертвы», что позволяет рассмотреть его аргументацию сквозь призму построений Рене Жирара. В заключение автор предлагает интерпретацию разработанной Андреем Юрчаком концепции «вненаходимости» через призму материала, рассмотренного в статье.

В истории русского православия второй половины XIX в. наблюдается существенная трансформация, позволяющая говорить о возникновении принципиально новой ситуации, которую можно определить как «современную», т. е. характерную и для современной ситуации в религиозной сфере. Речь идет о ситуации «свободного религиозного выбора». Понятая не в качестве возможности публично высказывать несогласие с официальным церковным учением, но в качестве субъективной возможности «быть несогласным», эта ситуация тем не менее становится вызовом для церковного богословия и привлекает внимание основных авторов эпохи и, в частности, святителя Феофана Затворника. Анализ ключевых его произведений позволяет утверждать, что отправной точкой его нравственно-богословских рассуждений, которые еще при жизни автора удостоились как высокой оценки в среде церковных интеллектуалов, так и популярности в среде читающей публики, являлась ситуация изначальной неопределенности субъекта в отношении господствующего в Российской империи вероисповедания. Субъект его построений стоит перед необходимостью не просто следовать церковному учению, но сознательно и свободно признать себя христианином либо в результате соответствующего воспитания, либо в момент «благодатного возбуждения» – религиозного обращения. В результате этого признания начинается «духовная жизнь», которая заключается не только в следовании за церковным институтом, но, прежде всего, в индивидуальном опыте отторжения обыденного и восприятия «духовного». В этой ситуации представления о нормативных отношениях между христианином и религиозным наставником переживают существенную трансформацию: возможность свободного религиозного выбора предполагает паритетные отношения в этом взаимодействии. Это обстоятельство, в свою очередь, трансформирует нормативное представления о самом наставнике (в рамках контекста Российской империи – о священнике), выдвигая на первый план не его способности руководить и наставлять, но способность выстраивать доверительные отношения и личным примером подводить человека к свободному самоопределению в качестве христианина.

Статья посвящена изучению вопроса о том, в какой степени интуиции, выраженные в художественной литературе, могут предвосхищать трансформации религиозной жизни эпохи модерна и, в частности, фигуры православного священника в Российской империи. В центре внимания эпистолярный роман А. С. Стурдзы «Письма о должностях священного сана» (1840–1841). Священник, изображаемый Стурдзой, должен соответствовать требованиям современности, быть «священником XIX века». Отстраняясь от ситуации сословного быта, Стурдза рисует священника, находящегося поверх всех культурных и социальных разделений, выключенного из рыночного формата взаимодействия, запускающего экономику дарообмена и раннюю религиозную социализацию детей. Все это позволяет ему «становиться совестью» христианина, вне зависимости от социальных барьеров, их разделяющих. Сам священник, в свою очередь, не мыслится без духовника, который, позволяет выдержать стресс интенсивных взаимосвязей в современном обществе. Священник Стурдзы видит обширное поле задач, стоящих перед церковью как агентом социального развития, что невозможно без интенсивного сотрудничества между клириками, особенно в ситуации быстрорастущих городов. Решению этих — пастырских и социальных — задач должно быть посвящено и взаимодействие священника и архиерея, которое Стурдза мыслит гораздо более тесным, чем оно могло быть в первой половине XIX в. Как в этом вопросе, так и в целом, ситуация священника Стурдзы значительно опережает свое время: в романе Стурдзы угадываются многие тенденции в развитии как нормативных нарративов о православном священстве, так и социальных процессов российского общества. В этом смысле можно говорить о том, что «воображение» автора имело характер художественной разработки его историко‑религиозных интуиций, позволивших ему спрогнозировать развитие ряда элементов историко‑религиозного характера.