Научный архив: статьи

В статье рассматривается слово втóра (графический вариант фто́ра) ‘неприятность, несчастье, беда, напасть’, ‘нечто, вызывающее удивление; чудо, диковина’, ‘чушь, ерунда, вздор’. Слово широко распространено в севернорусском наречии и дочерних говорах Урала, Сибири и Дальнего Востока; словарями XVIII и XIX вв. трактуется как просторечное. Относительно происхождения лексемы высказывались две версии: согласно заимствованной версии, слово возводится к греч. φθορά ‘гибель’; согласно исконной, перед нами образование от втор- ‘второй’. При этом большинство исследователей настаивают на заимствованном происхождении слова. Автор статьи показывает, что заимствованная версия содержит существенный изъян: неясность путей заимствования греческого слова, проникновения грецизма в диалекты без опосредующих звеньев; лексема *фтора (втора) греческого происхождения отсутствует во всех известных исторических словарях русского языка, в большом корпусе источников с древнерусскими и старорусскими текстами разных жанров и направленности, в словарях арго и проч. Автор поддерживает исконную версию, по которой втора — субстантивированная форма порядкового числительного второй; значение этимона связано с негативной символикой повтора. Выдвигаются аргументы словообразовательного характера, а также семантические доказательства (внутригнездовые смысловые поддержки)

В статье на материале русской культурно-языковой традиции анализируется явление, при котором тот или иной мифологический персонаж ранее не существовал в системе верований, а был порожден языковым знаком или фрагментом текста. По своей природе имена изучаемых персонажей восходят к вербальным знакам двух типов: 1) имена персонажей, образованные от узуальных единиц лексической системы — нарицательных слов (роди́мчик ‘припадок, сопровождающийся судорогами и потерей сознания’ > персонаж Ро́дька) или имен собственных (лес Хéмерово в Архангельской области, топоним > леший Хéмеровский); 2) имена персонажей, имеющие текстовую природу, — это конструкции, синтагмы, которые существуют как взаимосвязанное целое только в составе «материнского» текста, а затем «мигрируют» за его пределы (Лель, И́лия < песенные припевы алё-ле, ай люли). Для возникновения нового персонажа требуется два стимула — собственно языковой (наличие имени, которое «ищет» себе план содержания) и культурный (семиотически насыщенный контекст: ситуация, связанная с опасностью, запретом, предзнаменованием, агрессией, магическими практиками). Комбинация этих стимулов встречается нередко, поэтому мифологическому номинативному фонду практически гарантировано постоянное обновление. Авторы показывают, что творение персонажей на основе языковых стимулов в рамках кабинетной мифологии реализует те же механизмы, что и в рамках «простонародной» традиции.

Статья основана на полевых материалах Топонимической экспедиции Уральского университета, работавшей в 2023 и 2024 гг. в поморской зоне Беломорского района Республики Карелия. Изучаются коллективные прозвища (обливáнцы ‘жители с. Сухое’, лесовикú-безмéдники ‘жители деревень и сел, находящихся в юго-восточной части Беломорского района в окружении лесов и болот, - Ендогуба, Воренжа, Сумостров, Пертозеро, Пулозеро’), фразеологизм с оттопонимическим прилагательным (лицо / с лица / на лицо как выговская горячая медь ‘о раскрасневшемся человеке’), близкие к прозвищам обозначения территориальных коллективов людей с локативной семантикой (поозё́ра - помóры - лесовикú); к анализу привлекаются также многочисленные сопутствующие факты ономастики и апеллятивной лексики (например, названия скитов, образованные от озерных гидронимов; выражение полугру́дый хилозё́р, содержащее в своем составе квазикатойконим хилозё́р). Анализируемые факты интерпретируются автором как неявные (косвенные) маркеры старообрядчества, сыгравшего большую роль в формировании историко-культурной ситуации в регионе. Так, прозвище обливанцы мотивировано приписываемой жителям с. Сухое приверженностью обливательному крещению, которое негативно оценивается старообрядцами. Выражение лицо как выговская горячая медь отсылает к практике изготовления меднолитых икон, распространенной у насельников Выговской обители. Триада помóры - поозё́ра - лесовикú не только носит таксономический характер (описывая места проживания населения), но и содержит скрытую оценочную оппозитивность: жители морского побережья экономически и конфессионально противопоставляются ушедшим в леса и на озера старообрядцам. Помимо реконструкции семантики наименований, автор выявляет отраженную в них точку зрения номинаторов.