Научный архив: статьи

Воображение как познавательная и творческая способность человека имеет длительную историю философского осмысления, однако только во второй половине XX - начале XXI в. оно получило широкое распространение в рамках географических, социологических, городских и иных исследований. Такой популярности воображения во многих дисциплинарных направлениях предшествовала его концептуализация в рамках феноменологической традиции (Э. Гуссерль, Ж.-П. Сартр, Г. Башляр). Феноменология подчеркивает значение воображения в контексте усмотрения сущности явлений и свободного производства смыслов, не ограниченного рамками действительности. В этом контексте воображение интерпретируется не просто как умение формировать визуальный образ объекта, но как познавательная и креативная способность, направленная на осмысление реальных явлений во всей их полноте, выходящей за пределы чувственной данности. Воображаемое как результат этой деятельности является ментальным пространством представлений, которое существует независимо от субъекта и является культурной данностью. В практике использования понятий «воображение» и «воображаемое» в отношении города можно выделить четыре различных области, в которых эти понятия имеют совершенно разные значения: область ментального/художественного/ошибочного/фантастического воображения. В городских исследованиях речь идет преимущественно о воображении в первом значении - как способности к формированию мысленного образа города, городское воображаемое при этом понимается как комплекс ментальных представлений, возникающих в конкретном историческом времени и культурном пространстве. Интерпретация городского воображаемого как феномена культуры позволяет трактовать формирование ментального образа города как акт его культурного осмысления, в том числе, как способ выявления тех культурных смыслов, которые определяют уникальность городской среды. В этом отношении городское воображаемое, т. е. ментальная область представлений о городе, может рассматриваться как автономное полифоничное пространство, в котором пересекаются различные индивидуальные оптики понимания городской среды и формируется определенный «канонический» образ города, отражающий связанные с ним культурные значения.

В статье рассматривается значимая для тезауруса работ «раннего» Лосева дистинкция понятий эйдоса и идеи, а также оценивается ее роль в его лингвофилософии («Философия имени» (1923, 1927)) и в философской рецепции античного платонизма («Очерки античного символизма и мифологии» (1930)). Базовой интуицией Лосева в «Очерках» является осмысление идеи как интегрального понятия, а эйдоса как дифференциального. Вместе с тем в «Философии имени» содержится иная (феноменологическая) интерпретация термина «идея», что порождает вопрос об эволюции или динамичности его семантики. При сопоставлении характера использования Лосевым понятия идеи в указанных работах мы подтверждаем гипотезу о наличии в идее двух модусов - онтологического и феноменологического - и выявляем связь каждого из них с эйдосом. В результате мы реконструируем общую для «Философии имени» и «Очерков» трехсоставную схему, состоящую из двух модусов идеи и эйдоса, где феноменологический модус идеи есть созерцание онтологического модуса и причастных ему эйдосов. Эта схема выявляет особенности осуществленной Лосевым феноменологической интерпретации платонизма.

В статье рассматривается значимая для тезауруса работ «раннего» Лосева дистинкция понятий эйдоса и идеи, а также оценивается ее роль в его лингвофилософии («Философия имени» (1923, 1927)) и в философской рецепции античного платонизма («Очерки античного символизма и мифологии» (1930)). Базовой интуицией Лосева в «Очерках» является осмысление идеи как интегрального понятия, а эйдоса как дифференциального. Вместе с тем в «Философии имени» содержится иная (феноменологическая) интерпретация термина «идея», что порождает вопрос об эволюции или динамичности его семантики. При сопоставлении характера использования Лосевым понятия идеи в указанных работах мы подтверждаем гипотезу о наличии в идее двух модусов - онтологического и феноменологического - и выявляем связь каждого из них с эйдосом. В результате мы реконструируем общую для «Философии имени» и «Очерков» трехсоставную схему, состоящую из двух модусов идеи и эйдоса, где феноменологический модус идеи есть созерцание онтологического модуса и причастных ему эйдосов. Эта схема выявляет особенности осуществленной Лосевым феноменологической интерпретации платонизма.

В публикации представлен аннотированный перевод первой из четырех глав Йога-сутр, основополагающего текста традиции санкхья-йоги, — Samādhipāda. От многочисленных предшествовавших переводов он отличается тем, что представляет собой результат не только чтения и понимания текста подлинника, но и сличения примерно 15 его переводов. В ряде важных случаев предлагается иной вариант понимания терминов, а также разбиение многокомпонентных сложных слов. Пояснены все понятийные пятичленные перечни, которые до сих пор не были опознаны в этом качестве. Обращается внимание на особенности функционального стиля сутр как формы письменной фиксации содержания, подражающего внутренней речи. Впервые указаны все параллели и переклички понятий и идей с буддийской йогой. Перевод сопровождается глоссарием важнейших терминов с обсуждением вариантов их перевода и содержательными пояснениями.

В центре внимания автора статьи находится обоснование конкретной музыки, принадлежащее Пьеру Шефферу, пионеру этого направления. Особенности его теоретических взглядов показаны с опорой на два труда - «Трактат о звуковых объектах» (1966) и «Конкретная музыка» (1967). Акцентируя авангардный характер конкретной музыки как явления и отмечая новаторский характер трудов Шеффера, автор фокусирует своё внимание на понятиях звукового и музыкального объектов, играющих в концепции французского композитора фундаментальную роль. Разъяснение их смысловых граней позволяет показать междисциплинарный характер методологии Шеффера. В ней соединились подходы, характерные для феноменологии Э. Гуссерля (обращение к феноменологической редукции и определение четырёх типов слышания; применение понятия интенциональность), гештальтпсихологии и структурной лингвистики (сравнение музыки и языка, выявление на этой основе основных свойств музыкальных языков, к которым Шеффер относит индивидуально трактуемые им понятия массы, формы и фактуры). Наряду с разъяснением взглядов Шеффера, статья также содержит их критическую оценку. Отмечается абстрактность теоретических идей, их несоотнесённость с композиторской практикой, игнорирование семантики музыки как языка и т. п.

Исследуется генезис антиномизма философии психиатрии в концептуализации установок, понятий, практик. Анализируются истоки антиномизма в философской интерпретации психического заболевания в XX в. Прослеживаются трансформации антиномизма от экзистенциально-феноменологической традиции в психиатрии до философии психиатрии. Вскрываются основания современных дискуссий о патологическом сознании на границе философии, психиатрии и нейронаук. Автор заявляет об отсутствии конфликта интересов.

Актуальность и цели. В современных условиях особое значение приобретает проблема всестороннего рассмотрения техники не только как явления, но и как посредника в отношениях человека с миром. Иными словами, требуется поиск ответов на важный вопрос о том, как техника предстает в повседневном сознании человека, что она означает для современного человека и как она меняет его отношения с миром.

Материалы и методы. Материалы исследования включают современные работы по постфеноменологии, а также научные статьи по цифровизации. Исследование опирается на постфеноменологию Д. Ихде, а также работы Э. Левинаса и Ж.-Л. Мариона. Были использованы следующие методы: теологический, феноменологический, постфеноменологический.

Результаты. Очерчен феноменологический и постфеноменологический каркас теологической интерпретации техники и ее места в современном обществе. Техника рассматривается прежде всего как средство взаимодействия человека с миром, направленное на обеспечение земной жизни. Представленная концепция техники применяется для интерпретации современных цифровых технологий и их влияния на человека и его отношения с миром. Выявлен ряд противоречий в использовании технологий современным человеком. Говорится о расширении жизненного мира человека, что одновременно сопровождается все большей интеграцией современных технических устройств в социальную жизнь и ростом рисков размывания человечности.

Выводы. Техника, создаваемая и совершенствуемая для обеспечения все боле комфортных условий телесного существования, достигла такого этапа в своем развитии, когда она определяет мышление и поведение человека, часто отдаляя его от духовной жизни. С постфеноменологической точки зрения развитие техники ведет к стиранию границ между субъектом и объектом и размыванию человеческого. Современные цифровые технологии определяют многие аспекты нашей жизни: наше восприятие собственной телесности, восприятие других, времени, отношение к событиям, происходящим в стране и в мире.

Проблематика статьи заключается в прояснении значения онтологического аргумента в его неклассической форме в мышлении бытия и веры Откровения в немецкоязычной теологии и русской религиозной философии XX в. Решение указанной проблемы предполагает обращение к тематизации онтологического аргумента в контексте его событийной, вербальной и эмоциональной природы.

В статье речь пойдет о феноменологической модели онтологического доказательства бытия Бога у немецкого католического теолога Б. Вельте и метафизической у русского философа Н. Лосского.

Католический теолог полагает, что в онтологическом аргументе мышление не мыслит только само себя. Оно идет путем трансцендирования, превращаясь в экзистенциальный, личностный акт. Дистанцируясь от метафизической презумпции, он отождествляет онтологический аргумент с поиском мышлением изначального смысла. Доказательство у Б. Вельте – это один из путей обоснования и объяснения возможности смысла в бытии.

Онтологический аргумент раскрывает смысл бытия в позитивном ничто (священном). Б. Вельте вписывает онтологический аргумент в обновленную феноменологией томистскую метафизику. Откровение для Б. Вельте приобретает черты экзистенциально-вербального события. Онтологический аргумент у Н. Лосского опирается на идею интуитивного знания, то есть прояснение очевидности в сознании понятия Абсолюта. Бог реально усматривается в идее Бога, как субъект любого общего понятия. Каждый шаг усмотрения нечувственного (умственного) предмета предполагает сосредоточение на нем внимания, а в отношении Абсолюта созерцание его в единстве понятия и бытия. Подлинное онтологическое доказательство не опирается на закон противоречия, но на сознание единства объективного и субъективного, единичного и общего. Суждение «Бог существует», – это в начале аналитическое суждение, потом оно становится синтетическим. Происходит дифференциация понятия Бога для нас. Суждение «Бог существует» Н. Лосский относит к типу экзистенциальных суждений. Их субъектом выступает не вещь, а существование вещи. Н. Лосский и Б. Вельте по-своему выводят онтологический аргумент из-под его критики И. Кантом, продлевая ему жизнь в культуре модерна и постмодерна.

В статье представлен анализ экспоната как основополагающего элемента музейной деятельности. Подход к его рассмотрению предполагает обращение к двум горизонтам мышления: предметно-объектному и вещественному. В рамках первого горизонта экспонат рассматривается как пассивное начало по отношению к активному - человеку. Сотрудники музея помещают его в специально подготовленное пространство, сопровождают пояснениями (этикетажем) и в ходе экскурсий конструируют с помощью него смыслы. Посетители музея направляют на экспонат свои интеллектуальные усилия и трактуют его значения, объясняют его значимость. В рамках вещественного горизонта рассмотрения экспонат сам обладает активным началом: является тем, что инициирует процесс коммуникации с индивидом. Экспонат как материальное воплощение прошлого, настоящего и будущего вещает о мире, становится тем, что уличает и схватывает действительность. Экспонат-вещь свидетельствует о событиях, повествует о своих владельцах и эпохе, к которой принадлежит, а также задает тот контекст, в который уместно его поместить.

Рассматривается малоизученная теоретическая и культурно-историческая проблема визуализации философского языка поэзии и прозы конца XIX - начала XX в. В центре внимания находятся сочинения Вл. Соловьева и его последователей - поэтов-символистов Вяч. Иванова и Ал. Блока. Новизна изучения проблемы заключается в том, что в качестве методологической основы рассматриваются феноменология визуальности Э. Гуссерля, М. Мерло-Понти, диалектика символа А. Ф. Лосева, а также иконология Э. Панофски и У. Митчелла. Основная задача - показать механизм трансформации некоторых идей Соловьева, выражением которых стали визуальные образы-иносказания, что обусловило «визуальный поворот» в языке философии и поэзии русского символизма. Обосновывается гипотеза о том, что «визуальный поворот» в поэтике символизма можно объяснить влиянием философии Платона, неоплатонической и средневековой эстетики, сочинений Соловьева и традициями религиозной живописи, которая основана на искусстве теофании. Приводятся примеры визуализации философского и поэтического текста в поэзии символистов на основе трансформации понятий «Великое существо», «София Премудрость Божия», «Душа мира», «Вечная Женственность» и др. Рассматриваются такие формы трансформации, как визуальный эстезис, и понятия «видимое», «видения», «невидимое» в философии и эстетике Соловьева и символистов. Показывается, что метафизические визуальные образы развиваются на основе экфрасиса, который трансформируется в различные виды иконических знаков как стремление воплотить невидимые платоновские идеи. В центре внимания находятся формы апофатического экфрасиса-видения, а также метафизические образы-символы световых и цветовых теофаний, и прежде всего таких, как «лазурь», «лазурность», «золото в лазури», «свет и тьма», «прозрачность» и др. Делается вывод о том, что Соловьев и символисты создали предпосылки для возникновения «визуального поворота» в языке поэзии и прозы начала XX века.

В статье прослеживается эволюция философских основ экономической методологии – от синкретического мышления представителей древних обществ до современных вычислительных и экспериментальных приемов. На примере Бэкона и Декарта показано, как индукция и дедукция формировали научный метод Нового времени, а Аристотель и Юм заложили основы понятий дедукции и индукции. Рассматриваются диалектика Гегеля, «понимающее объяснение» Вебера, институциональный подход Норта и Остром, а также некоторые аспекты феноменологического и герменевтического анализа. Внимание уделено поведенческой экономике, методам анализа «больших данных», их философским основаниям и перспективам интеграции классических категорий с современными технологиями

В статье продолжается рассмотрение проблематики раннего речевого онтогенеза на основе сборника М. Мерло-Понти «Психология и педагогика ребенка. Лекции в Сорбонне 1949–1952 гг.». Данный текст предваряет перевод второго фрагмента сборника из раздела «Сознание и освоение языка» и представляет собой краткий вводный обзор подхода Мерло-Понти к раннему речевому онтогенезу. Рассматриваются лингвистические исследования, на которые он опирается, связывая их с идеями феноменологии, гештальтпсихологии и структурализма. Целью Мерло-Понти является максимально близкое описание основного феномена своего исследования – ребенка, и в том числе того, как ребенок осваивает родной язык. Результатом синтеза этих направлений становится оригинальная концепция, наброском представленная в статье в виде особенностей освоения языка ребенком, которые коррелируют с другими известными его идеями, а также дан краткий комментарий к ним. В статье предпринята попытка обозначить философские основания лингвистики детской речи и детской психологии на примере разработок М. Мерло-Понти.