Научный архив: статьи

Статья посвящена анализу одного из фрагментов повести О. Э. Мандельштама «Египетская марка» - сна героя о движении еврейских семей в каретах по снежному полю в несуществующий город Малинов (гл. 8). Этот эпизод, не получивший до сих пор внятного истолкования, рассматривается в соотнесении с обстоятельствами поездки О. Э. Мандельштама в прифронтовую Варшаву в декабре 1914 - январе 1915 гг. Среди свидетельств об этой поездке на первый план выходит воспоминание А. А. Ахматовой: «Его там поразило гетто». В статье высказывается и обосновывается предположение, что сон героя содержит проекцию впечатлений Мандельштама от депортации еврейских семей из прифронтовой зоны и скопления еврейского населения в Варшаве осенью - зимой 1914 г. К сопоставительному анализу привлечены «Записки санитара-добровольца» Н. А. Бруни, а также его сонет «Евреи» - оба текста содержат следы сходных впечатлений автора, работавшего санитаром в Варшаве осенью 1914 г. В связи с анализом сна героя «Египетской марки» в статье затрагивается вопрос об особенностях художественного мышления Мандельштама и вопрос о задачах комментария как обратного перевода текста на язык породившей его эпохи.

Поэзия урду занимала бóльшую часть литературного пространства на этом языке вплоть до начала ХХ в. Исторические периоды развития поэзии традиционно связывались с именами крупнейших поэтов своей эпохи. В статье рассматриваются оценочные критерии, по которым в различные времена, включая современность, выносились суждения о достоинствах прежде всего наиболее популярного поэтического жанра — газели и ее отдельного стиха — шеʻра, а также «величины» самого поэта. Среди оценочных критериев были как субъективные, неопределенные («размытые») критерии, основанные на личных вкусах критиков, так и научно обоснованные. Особо подчеркивается значение мушаиры при оценке газельного стиха. Поэзия урду, являясь прямой наследницей великой персоязычной литературы, имела досконально разработанную оценочную систему, в которой критерии оценки стиха были зафиксированы в заимствованных поэтиках на фарси. До конца ХХ в. поэтики на персидском языке были основным поэтологическим пособием для самих поэтов и для литературных критиков. Положение изменилось с появлением первой поэтики на языке урду А. Х. Хали. В ней автор попытался установить основные критерии подхода к поэзии нового времени с позиций индийского мусульманского просветительства второй половины ХIХ в. В настоящее время критики урду все чаще пользуются методами и оценочными критериями современного литературоведения. Ш. Р. Фаруки совмещает последние с традиционным подходом к поэзии, что можно рассматривать как новейший подход к теории стиха урду и его оценки в частности.

В статье с опорой на неопубликованные ранее в полном объеме записные книжки И. Ф. Анненского времени его поездки в Италию (1890) рассматривается вопрос о происхождении ключевого образа (серафима с виолончелью) в стихотворении Анненского «Тоска возврата».
В комментаторской традиции выдвигался целый ряд предположений, о работе кого из старых итальянских мастеров может идти речь в стихотворном экфрасисе русского поэта. Упомянутый в «Тоске возврата» Боттичелли задал хронологический вектор поиска среди его современников, однако найти подходящее изображение, вдохновившее Анненского, не удавалось. Между тем в его записной книжке зафиксировано впечатление от картины итальянского художника начала XVII в. Доменикино (Доменико Дзампьери) «Мученичество святой Агнессы» в Пинакотеке Болоньи: «Ангелы-музыканты красивы, но не вдохновенны. Арфа, флейта, виолончель» (РГАЛИ). Вероятно, это же полотно припомнилось Анненскому в стихотворении в прозе «Сентиментальное воспоминание» (1908), где вновь появляется серафим с «небесной виолончелью».

Исследуется значение фамилий в комедии Гоголя «Женитьба». Происхождение имен женихов Жевакина и Онучкина связывается с народной поговоркой «Жевать онучку». В связи с фамилией Яичницы обсуждается эпизод пьесы, где невеста предупреждает жениха словами: «Не прогневайте… За столом будет только щи… да дроченое». «Дроченое» (драчена) — ближайший синоним «яичницы». Согласно записи Гоголя, касающейся характеристики «дородного» Яичницы, «дрочень, жирное и толстое дитя; дрочить, баловать». Предлагается объяснение заключенной в пьесе ситуационной синонимии. «Дорожные» фамилии еще двух героев пьесы — Подколесина и Кочкарева — связываются с духовными устремлениями Гоголя показать «пути и дороги… для всякого» к «высокому и прекрасному» в «темном и запутанном настоящем». Анализ языковых средств позволил выявить индивидуальные особенности поэтики Гоголя как писателя-сатирика, обличителя человеческой «пошлости». Пристальное внимание обращается на то, что в создании образа обличаемого героя важную роль играет у Гоголя экспрессивная лексика. Пронимающее острое слово, разнообразные «бранные» и уничижительные выражения, народное прозвище, характерная близкая к «эпиграмме» фамилия составляют арсенал художника не только для создания комического эффекта. В еще большей степени негативно окрашенные оценочные средства служат задаче воспитания современников

Статья посвящена стихотворению Осипа Мандельштама «За гремучую доблесть грядущих веков…» (1931). Предмет исследования — особенности поэтической семантики Мандельштама, рассмотренные на примере слова «трус». В статье показано, что Мандельштам под давлением поэтической традиции собирает воедино все исторически разошедшиеся значения этого слова, актуализирует его этимологию и религиозный контекст и вступает таким образом в разговор о русской истории с поэтами-современниками, также употреблявшими слово «трус» в его исконном значении, — с Александром Блоком, Анной Ахматовой, Максимилианом Волошиным. Попутно комментируются образы, составляющие ближайший поэтический контекст слова «трус», — образ «волка» и «кровавых костей в колесе», определяются литературные источники этих образов — произведения Шарля де Костера, Дмитрия Мережковского, Зинаиды Гиппиус, Константина Случевского. Ставится вопрос о возможности перевода полисемантических элементов стиха на иностранные языки, а также вопрос о необходимости «обратного перевода» поэтического текста на язык породившей его эпохи посредством языкового комментария.

Как поэт, позиционировавший себя певцом НТР, А. Вознесенский рано обнаружил в своем творчестве обостренную склонность к экфрасису. Будучи выпускником Архитектурного института, он много и охотно сотрудничал с коллегами по профессии, композиторами, живописцами, скульпторами, театральными и кинорежиссерами, создавая произведения синтетических, смешанных жанров: поэтические статуи, словесно-архитектурные сооружения, видеомы, инсталляции, оперы, романсы, оратории, популярнейшие лирические песни. В 1980– 1990-х гг. им были написаны три оригинальных стихотворения с необычным жанровым обозначением — регтайм: «Сонет (регтайм)» («сна нет…») (1980), «Регтайм» («Полюбите пианиста!..») (1983) и «Лесной регтайм» («Ку-ку — / миную времени реку…») (1998). Одно из них к тому же он загадочным образом назвал сонетом, хотя оно состояло не из 14, а из 43 укороченных стихов. В предлагаемой статье они анализируются как циклическое единство, а также предпринимается попытка прояснить логику появления столь экстравагантного жанрово-строфического определения. В финале автор мотивирует его тремя основными причинами: 1) каламбуром: «сонет = сна нет»; 2) после того, как поэт перевел для Д. Шостаковича несколько сонетов Микеланджело, сонет стал для него самым совершенным «способом общения с небесами»; 3) однако Вознесенский более чем свободно обращался с традиционными жанровыми формами поэзии, до неузнаваемости модифицируя их ради достижения максимального художественного эффекта

Исследование посвящено анализу становления и осмыслению динамики развития содержания образа английского поэта Джона Мильтона в русской лирической и лироэпической поэзии. Материалом для изучения стали лирические и лироэпические произведения русских писателей XVIII — XIX веков, содержащие упоминания о Мильтоне. При подготовке статьи использовались герменевтический, историкокультурный и сопоставительный методы исследования. Выявлены три направления в трактовке образа Мильтона в русской поэзии XVIII — XIX веков. Первое из них, представленное в рамках классицизма, связано с введением имени Мильтона в канон классической литературы и использованием его образа как аргумента к формированию индивидуального, неповторимого облика российской поэзии. Второе направление (в рамках сентиментализма и романтизма) ведет к созданию образа одинокого, трагически непонятого современниками гения, слепца-провидца; кроме того, авторы эпохи сентиментализма ценят контрасты поэтики Мильтона-стилиста, а поэты романтической традиции видят в нем характерного героя эпохи. Третье направление (с начала XIX века, преимущественно в рамках романтизма и реализма) связано с ироническим, снижающим и отстраняющим осмыслением поэтики Мильтона.

С давних времён в казахском фольклоре функционирует эпическая традиция, в рамках которой формируются и развиваются эпические сказания. Помимо классических образцов героического и романического эпоса существует более поздний пласт, состоящий из сказаний периода ногайлы. Актуальность представленного материала определяется освещением некоторых вопросов изучения этого цикла эпических сказаний.

Новизна исследования определяется комплексным рассмотрением жанровых особенностей этих сказаний, тем, что у ногайцев они сохранились в виде отдельного эпоса, а у казахов в виде целого комплекса – цикла генеалогических сказаний. Казахские ученые начали изучать эпос периода ногайлы еще в 40-х годах прошлого века. В исполнении казахского сказителя Мурына Сенгирбекулы записаны три генеалогических цикла, содержащих около тридцати эпических сказаний. Тем не менее отдельные исследователи публиковали свои научные изыскания по эпосу ногайлы. Основная цель статьи – подчеркнуть познавательный характер и степень познания эпоса ногайлы. Надо сказать, что тексты ногайлинского эпоса в полном объеме стали публиковаться лишь после распада СССР. В период независимости на эту тему было написано несколько работ, но познавательный характер ногайлинского эпоса не входил в задачи изучения. Они ценны тем, что содержат многочисленные сведения ономастического порядка, проливающие свет на прошлую историю ногайцев и казахов.

Некоторые положения этой статьи были сформированы в условиях историко-этнического и этнографического метода изучения эпоса ногайлы. Использовался сравнительный метод, позволивший выделить основные этнические наименования в эпосе. В заключении подытожены выводы о том, что генеалогические образцы ногайлинского эпоса прошли процесс циклизации. Несмотря на обилие исторических сведений, в отличие от классических образцов казахского героического эпоса, этнонимы в них представлены весьма скудно. Довольно часто встречаются антропонимы, мало известные казахской эпической традиции. Конечно, этим изучение ногайлинского эпоса не исчерпывается. Все ономастические названия эпоса, не до конца изученные академической наукой, нуждаются в дальнейшем углубленном изучении. Достаточно вспомнить наличие одного этнонима «индус», который представляет собой загадку для эпосоведов.

Данное исследование актуально, поскольку, несмотря на широкое изучение монгольского эпоса, вопросы сюжетосложения и поэтики ойратской эпической традиции остаются малоисследованными. Новизна работы заключается в анализе сюжета и поэтико-стилевых констант ойратского героического эпоса в сравнительном аспекте с версиями эпоса «Джангар» ойратов и калмыков. Цель статьи – исследовать сюжетосложение и поэтику ойратского эпоса «Егиль-Мерген», записанного Б. Я. Владимирцовым в Северо-Западной Монголии в 1913‒1915 гг. от неизвестного дербетского сказителя, профессионального рапсода. Оригинальный текст эпопеи был опубликован в 1926 г. Б. Я. Владимирцовым в сборнике «Образцы монгольской народной словесности». Для достижения цели решаются следующие задачи: изучить сюжетосложение «Егиль-Мергена», выявить поэтико-стилевые константы и сравнить их с синьцзянойратской и калмыцкой версиями «Джангара». В данной работе применены следующие фольклористические методы: описательный, сравнительно-сопоставительный и текстологический. Для проведения исследования используется оригинальный текст ойратского сказания «Егиль-Мерген» и его прозаический перевод на русский язык, осуществленный Б. Я. Владимирцовым, а также тексты национальных версий «Джангара».

Изучение ойратского эпоса «Егиль-Мерген» показало, что сказание имеет двухходовую организацию текста. В отличие от других ойратских эпопей в данном повествовании нет брачных состязаний, трудных заданий будущего тестя или прохождения испытания путем уничтожения врагов-мангасов. Традиционная тема героического сватовства усложняется за счет повторной разработки тематического ядра – богатырь Егиль-Мерген после женитьбы на суженой и возвращения в родные кочевья заново отправляется в поход, в пути встречает равного по силе богатыря Байханхан-Арсалана, вступив с ним в поединок, одерживает победу, однако, проявив благородство к побежденному, братается с ним и вместе они уничтожают враговмангасов. Результаты сравнительного анализа поэтики ойратского эпоса «Егиль-Мерген» и национальных версий «Джангара» свидетельствуют о том, что героический эпос унаследовал черты архаических сказаний. Это проявляется в наличии древних мотивов (первотворения, чудесного рождения, героическое сватовство и др.) и типических мест (описание чудесной силы героя, седлание и восхваление коня, одевание героя и др.). Эпическая традиция ойратов сохранила уникальные образцы этой ранней ступени развития эпоса, в которых можно проследить процесс трансформации архаического сказания в героический эпос.

На материале поздних стихотворений Г. Шпаликова, одного из ярких представителей поэзии эпохи хрущевской оттепели, выделяется и рассматривается сфера ключевых образов и мотивов художественного мира поэта, который кодирован ситуацией онтологически-трагической экзистенции лирического субъекта в замкнутом хронотопе общества. Выявлены центральные мотивы творчества Шпаликова этого периода: мотивы одиночества, неприкаянности, заброшенности, беззащитности, прощания, безысходности, самоубийства. Семантику художественного мира поздних (и не только) стихов маркирует тернарная модель «природа — человек — цивилизация / общество». Движением «сюжета» большинства поздних стихотворений определяется внутреннее катастрофическое изменение психического состояния лирического субъекта, стремящегося к добровольному уходу из жизни, что закреплено в экспрессивной, эмоционально-оценочной и сниженной лексике, тесноте стихотворного ряда и напряженном синтаксисе

Статья посвящена установлению характера эволюции эпоса и его отношения к лирической поэзии в адыгском (черкесском) фольклоре. Актуальность темы обусловлена научной значимостью определения характера взаимодействий народного эпоса с лирикой. До настоящего времени эта проблема не становилась предметом специального исследования на материале фольклора адыгов, в этом заключаются научная значимость и новизна выполняемой работы. Цель исследования – установить закономерности трансформаций, происходящих в героических песнях и сказаниях в процессе эволюции жанра. Основные задачи – исследовать фактический материал в диахроническом плане, установить конкретные изменения и их характер в результате взаимодействия атрибутов эпоса и лирики, выявить общую тенденцию развития в свете истории словесного искусства. Основной метод изучения – историко-сравнительный с привлечением приемов структурно-семантического анализа и статистических изысканий. Объект анализа – аутентичные записи образцов архаического эпоса о богатырях-нартах и циклов песен и сказаний историко-героического эпоса. Анализом текстов устанавливается, что повествование от третьего лица как основной принцип изложения в эпическом произведении даже в самых древних образцах может перемежаться фрагментами медитативного, эмоционально-оценочного характера. Это позволяет признать, что лирические мотивы могут присутствовать в эпической поэзии изначально. При сравнении произведений, относящихся к древнейшим сказаниям, с песнями и преданиями позднего происхождения устанавливается, что по мере эволюции жанра возрастает внимание к внутреннему миру героя, к индивидуальному восприятию действительности, интерес к индивидуальным особенностям восприятия и психологической мотивировке действий. Вследствие этого в русле поэтики героического эпоса появляются песни с доминирующим лирическим содержанием. Дальнейшая эволюция способствует поступательному продвижению медитативной, любовной, философской, бытовой лирики в центр жанровой системы фольклора. Трансформируются каноны традиционного бытования песен, включая форму исполнения, структуру поэтического текста, лексику и мелодику. Выполненные наблюдения помогают установить основные этапы эволюции словесного и музыкального искусства в фольклоре адыгов от возникновения до появления художественно развитых родов, видов и жанров.

В статье рассматриваются языковые средства ритмизации прозы башкирского писателя Т. Гиниятуллина. Особое внимание обращается на различные виды повторов, которые организуют повествование в романе «Загон» (2004) и повести «Гегемон» (2003). Прослеживается функция словесных образов актуализировать духовные поиски героя. Анализируются различного уровня повторы, представляющие в тексте основные смыслы: «маялся в одиночестве», «отчаянно одиноким», «в тоскливом одиночестве», духовное беспокойство, творческое начало личности главного героя, находящейся в постоянном развитии и совершенствовании, реализующие в совокупности метасмысл, или идею духовного антагонизма главного героя и современного общества. Повтор создает не только особый речевой ритм, пронизывающий весь художественный текст, но и композиционный, который проявляется внутри не только фразы, но и всего абзаца. Повторение слова, образа способствует возникновению нового значения, необычного смысла