Научный архив: статьи

В статье исследуются загадки армянских писателей Нерсеса Шнорали и Григора Хлатеци под названием «Пшеница». Цель статьи - показать, что аллегорические изображения загадок являются выражением символического и духовного значения пшеницы. Жизненный опыт человечества, связанный с пшеницей, соотносится с жизнью и страданиями Христа. В статье решаются следующие задачи: 1. комментируется символика рассмотренных загадок; 2. выявляются отражения евангельских сказаний в загадках; 3. проводятся параллели между фольклорными вариантами загадок. Новизна исследования состоит в том, что в статье сопоставляются художественные размышления о «пшеничном зерне-Христе» в загадках Нерсеса Шнорали и Григора Хлатеци в контексте философской интерпретации процесса приготовления пшеничного хлеба. Исследование является актуальным, поскольку дает возможность проанализировать семантическое переосмысление мифологических пластов загадок. С помощью сопоставления библейских источников, их толкований и образных систем выявлен средневековый религиознофилософский субстрат в смысловой структуре загадок. Исследование, проводимое впервые, носит междисциплинарный характер и основывается на взаимодействии литературоведения, этнографии, фольклора и религии.

В статье выявлены дискурсивные практики, типичные для советских детских изданий и СМИ (1970-1980-е гг.) и выступавшие инструментами конструирования модели межнациональных отношений и роли союзных республик, в частности Украины, в экономической и культурной жизни страны. Используя дискурс-анализ в качестве общего методологического подхода, авторы анализируют вербальные и невербальные средства, которые были задействованы в реализации обозначенной модели. Установлено, что репрезентации Украинской ССР как одной из союзных республик основаны на трех ключевых топосах: 1) топосе отсталости данной территории до вхождения в состав СССР и ее преображения как советской республики; 2) топосе единения с другими республиками и взаимной помощи в трудные для страны периоды; 3) топосе значимости республики в развитии страны на современном для читателя этапе (1970 - 1980-е гг.). Актуальность исследования обусловлена распространением на постсоветском пространстве практик криминализации советского прошлого и необходимостью критического осмысления такого типа дискурса посредством обращения к историческим данным, в том числе данным СМИ, выступающих проводниками исторической памяти.

Рассматриваются философские взгляды Н. А. Бердяева на эстетику авангарда. Мыслитель, как и многие его современники, обращал пристальное внимание на кризисные явления искусства и культуры начала ХХ века и высказывал нетривиальные суждения о причинах появления новой эстетики авангарда на Западе и в России. Н. А. Бердяеву удалось сформулировать оригинальный философско-критический подход к оценке авангардного творчества, отличающийся и методологическим доверием к авангарду, и, безусловно, его критикой. В исследовании утверждается, что в философско-теологическом дискурсе Н. А. Бердяева проблема творчества имела парадигматическое значение. В известной публикации «Кризис искусства» (1918 г.) философ суммировал свои взгляды на современное состояние искусства. Отмечено, что эсхатологические предчувствия, связанные с культурным кризисом эпохи, были свойственны и многим другим мыслителям Серебряного века, однако Н. А. Бердяев наиболее тонко и глубоко отразил специфические черты авангардистского мировоззрения. Дан анализ концептуальной взаимосвязи между философско-теологическим дискурсом Н. А. Бердяева и религиозными идеями Даниила Хармса - автора авангардной группы 1920-х годов «Объединение Реального Искусства» («ОБЭРИУ»). Показано, что возникшая еще в религиозной философии В. С. Соловьева идея эпохи Святого Духа, или Третьего Завета, оказала влияние и на мировоззрение Н. А. Бердяева, и на экспериментальное индивидуально-авторское творчество и эстетику Д. Хармса. Указан и более широкий культурологический контекст философских идей Н. А. Бердяева, связанных с концепцией «Нового Средневековья», которая оказала сильнейшее воздействие на интеллектуальные настроения эпохи и нашла отражение в творчестве другого члена группы «ОБЭРИУ» - Константина Вагинова.

Рассматривается роман «Доктор Живаго» Бориса Пастернака с точки зрения теории всеединства Владимира Соловьева. Проводится мысль о том, что ключевым положением теории всеединства Соловьева является идея противостояния мира положительного всеединства и мира эмпирической разобщенности, а также необходимость их воссоединения. Утверждается, что Соловьевым разработаны два пути воссоединения - эволюционно-исторический и индивидуально-экзистенциальный, осуществляемый через творчество и любовь. Отмечено чувство всеединства, присущее Пастернаку, выражаемое им через понятия жизни и бессмертия, средством достижения которого для поэта является история, понимаемая им в христианской парадигме как уже наставшее будущее. Утверждается, что в романе оба пути восстановления всеединства, намеченные Соловьевым, сливаются благодаря идее Пастернака, согласно которой история не сможет прийти к своей финальной цели без сознательного и свободного участия в историческом процессе человека. Обсуждается, что парадигмальной формой этого участия является творчество, которое должно приобрести теургический характер. Показано, что средством, позволяющим главному герою романа раскрыть божественное измерение на пути теургического творчества, является философия любви Соловьева. Делается вывод, что сборник стихов, созданный главным героем как итог его жизни, представляет собой образ наступившего будущего и одновременно явление красоты высшего мира всеединства, способной оказывать преобразующее воздействие на эмпирическую действительность, о чем повествуется в эпилоге романа.

Хаос занимает центральное место в системе поэтических образов Ф. И. Тютчева, однако до сих пор слабо отрефлексировано его соотношение с онтологической категорией свободы, концептуализация которой происходит в русской философии, представленной в данном исследовании традицией софиологии и персонализма. Обращение к философским системам В. С. Соловьева, С. Л. Франка и С. Н. Булгакова обосновано спецификой прочтения и интерпретации ими тютчевского наследия и схожестью в трактовке концепции хаоса как субстанциального начала реальности. Проанализированы результаты современных отечественных и зарубежных философских исследований концепций хаоса в их связи с поэзией, мистикой и творчеством русских религиозных мыслителей. Утверждается, что наиболее продуктивным для осмысления мистического аспекта хаотического начала может стать сопоставление его репрезентаций в лирике Тютчева и онтологической гносеологии Н. А. Бердяева. Предложена трактовка понятия свободы как ключевой характеристики порождающего начала хаоса, лежащего в основе персоналистического бытия. Выявлены связи категорий хаоса, свободы и личности с концепцией Ungrund, обозначены линии расхождения в понимании природы Божества, космической иерархии, личностной реальности, пути Эроса и Танатоса у Бердяева и Тютчева. Дан обзор основных аспектов философии свободы Бердяева и его метода интерпретации мистического начала, причинности и субстанции в качестве инструментария для дискурсивного анализа философской поэзии Тютчева. Делается вывод, что корреляция свободы и хаоса как концепций софиологического и персоналистического учения осуществляется в русской философии через мистическое понимание творческого первоначала, вдохновением и интуитивным стимулом которого выступает поэзия Тютчева.

В статье отражены результаты исследования проблемы иронического повествования на основе художественно-документальных произведений. В современной прозе актуализируется иронический модус. В таких мемуарно-автобиографических романах современных азербайджанских авторов, как Сейран Сахават «Qaçhaqaç» («Беготня»)1, Али Амирли «Ağdamda nәyim qaldı?» (2015; «Что я оставил в Агдаме?») писатели также обращаются к иронии. Отмечается, что данный способ повествования особенно актуален в автобиографической прозе о детстве, т. к. хронотоп в данных произведениях ограничивается домом, семьей, близкими людьми. В романе Сейрана Сахавата ирония направлена не только на окружающих, но в первую очередь на самого себя, а в романе Али Амирли – на родных мальчика. Ирония в художественно-документальных произведениях необходима для избегания осуждающего отношения к окружающим и своей эпохе, она дает возможность рассказать о наболевшем, выразить свою любовь и почтение дорогим людям своей эпохи.

Рассматривается малоизученная теоретическая и культурно-историческая проблема визуализации философского языка поэзии и прозы конца XIX - начала XX в. В центре внимания находятся сочинения Вл. Соловьева и его последователей - поэтов-символистов Вяч. Иванова и Ал. Блока. Новизна изучения проблемы заключается в том, что в качестве методологической основы рассматриваются феноменология визуальности Э. Гуссерля, М. Мерло-Понти, диалектика символа А. Ф. Лосева, а также иконология Э. Панофски и У. Митчелла. Основная задача - показать механизм трансформации некоторых идей Соловьева, выражением которых стали визуальные образы-иносказания, что обусловило «визуальный поворот» в языке философии и поэзии русского символизма. Обосновывается гипотеза о том, что «визуальный поворот» в поэтике символизма можно объяснить влиянием философии Платона, неоплатонической и средневековой эстетики, сочинений Соловьева и традициями религиозной живописи, которая основана на искусстве теофании. Приводятся примеры визуализации философского и поэтического текста в поэзии символистов на основе трансформации понятий «Великое существо», «София Премудрость Божия», «Душа мира», «Вечная Женственность» и др. Рассматриваются такие формы трансформации, как визуальный эстезис, и понятия «видимое», «видения», «невидимое» в философии и эстетике Соловьева и символистов. Показывается, что метафизические визуальные образы развиваются на основе экфрасиса, который трансформируется в различные виды иконических знаков как стремление воплотить невидимые платоновские идеи. В центре внимания находятся формы апофатического экфрасиса-видения, а также метафизические образы-символы световых и цветовых теофаний, и прежде всего таких, как «лазурь», «лазурность», «золото в лазури», «свет и тьма», «прозрачность» и др. Делается вывод о том, что Соловьев и символисты создали предпосылки для возникновения «визуального поворота» в языке поэзии и прозы начала XX века.

Реконструируется биография Н. Н. Черногубова, литературоведа, коллекционера, искусствоведа, знатока древнерусского искусства, помощника, а затем хранителя Третьяковской галереи (1902-1917); собирателя наследия А. А. Фета, исследователя его жизни и творчества; ключевой фигуры литературно-художественной жизни Серебряного века. В обширный круг личного и эпистолярного общения преданного «фетианца» (термин Б. А. Садовского) входили Вл. С. Соловьев, Л. Н. Толстой, вел. кн. Константин Константинович (поэт «К. Р.»), Я. П. Полонский, В. Я. Брюсов, владелец издательства «Скорпион» С. А. Поляков, профессор Б. В. Никольский, родоначальник философии «Общего дела» Н. Ф. Федоров, педагог И. М. Ивакин, публицист Ю. П. Бартенев, литератор и коллекционер А. В. Жиркевич, художник Л. О. Пастернак, искусствоведы И. С. Остроухов и И. Э. Грабарь, поэт, прозаик, историк литературы Б. А. Садовской и др. - имена, кто так или иначе был связан с Фетом, памятью о нем или увлечен его творчеством. Личные встречи, общение, а также переписка Черногубова со многими из родных и близких обусловлены поисками архивных материалов боготворимого поэта (исследователь собирался издать научную биографию Фета и открыть в Москве музей его имени). На эпистолярном и мемуарном материалах, включая архивные, предпринята попытка не только проследить формирование и судьбу фетовского собрания, но и воссоздать биографию незаурядной личности, одного из «фетышистов» (термин П. П. Перцова) на фоне бурной эпохи.

Статья обращается к изучению литературной репрезентации радиоаппаратуры в двух позднесоветских детских сказочных повестях: «Гарантийные человечки» (1974) Эдуарда Успенского и «Повесть о дружбе и недружбе» (1980) Аркадия и Бориса Стругацких. В этих произведениях радиоприёмники (радиола, транзистор) изображаются как имеющие агентность и выступают сюжетообразующим элементом. Целью статьи является выявление особенностей создания образа радиоаппаратуры, особый акцент делается на анализе того, какие фундаментальные фольклорные и мифологические источники обнаруживаются в структуре этого образа. Исследование показало, что природа образа радиоприёмников имеет сложный синтетический характер. Авторы объединяют и творчески переосмысливают элементы из русских и западноевропейских мифов и сказок, осовременивая и перенося их в советскую реальность, сочетая с детским и взрослым фольклором СССР, а также придавая им новые советские смыслы. В образе радиоаппаратуры, неотъемлемой части советской (детской) повседневности, присутствует также «взрослый» план содержания, что подчёркивает двухадресность данных повестей.

Осел, покрашенный в зеленый цвет, появился в неолатинской прозаической басне «О вдове и зеленом осле» итальянского гуманиста Абстемия (1495). Ее сюжет восходит к раннеренессансной новелле об ободранной лошади. В XVI-XIX вв. прозаические и стихотворные обработки сюжета о зеленом осле возникли не менее чем на десяти языках, включая русский. Больше всего их было создано в Германии, Италии и Франции. Переложения басни Абстемия составляют две основные группы. В первой главные персонажи, не считая осла, - вдова и ее советчица (служанка, соседка, подруга, кума). Во второй группе главный персонаж - хозяин осла; иногда он представлен карнавальным шутом, а иногда корыстным шарлатаном. Этот сюжет обогатился новыми мотивами в другой анонимной итальянской новелле: «Брачная серенада, прерванная зеленым ослом» (предположительно 1-я половина XVII в.). Важное место занимает здесь кошачий концерт перед домом новобрачных, а затем - комический диспут о зеленом осле. Те же мотивы появились в ряде басен XVIII - начала XIX в. В Германии и России о зеленом осле можно было узнать не только из басен на родном языке, но также из учебников латыни, куда включалась неолатинская басня Ф. Ж. Дебийона «Зеленый осел» (1754). Эпизодически «зеленый осел» встречался в роли метафоры или прозвища - в значении «редкость, диковина», а также «круглый / ученый дурак». В Приложении публикуется новелла «Брачная серенада…» и восемь других обработок сюжета о зеленом осле в переводе с шести языков.