Научный архив: статьи

В статье рассматриваются кросс-культурные элементы в поэме калмыцкого поэта А. Джимбиева «Колокол» (1960), созданной по мотивам одноименной китайской народной сказки. Цель статьи - изучить творческую историю создания произведения, выявить авторскую задачу при обращении к китайскому фольклору, трансформацию сюжета в русском переводе поэмы, дифференциацию «чужого» и «своего» в обоих текстах калмыцкого поэта.

Результаты. Появлению поэмы «Хоцх» предшествовал калмыцкий перевод А. Джимбиевым китайской сказки «Колокол», осуществленный не с китайского, а с русского текста, и опубликованный в 1959 г. в альманахе «Теегин герл». Интерес к героико-патриотическому сюжету восточной сказки обусловлен как биографией автора, так и началом его литературной деятельности, в частности переводческой. Если в оригинальном тексте сохраняется заимствованная основа китайского фольклорного сюжета, то в русском переводе этой поэмы произошла трансформация чужого как своего: действие переносится из китайского пространства в иное, китайские имена персонажей становятся калмыцкими, император заменен ханом, введены новые персонажи (звездочет вместо отшельника) и мотивы (овладение мастером иного ремесла на чужбине, подслушанный дочерью мастера секрет литья колокола). При этом, как выясняется, русский перевод поэмы опирается не на оригинал калмыцкого поэта, а на какой-то другой его текст, публикация которого не зафиксирована. Поэтому сравнительно-сопоставительный анализ калмыцкого текста и русского перевода поэмы затруднен, поскольку не позволяет изучить собственное, авторское и привнесенное переводчиками.

Статья посвящена вопросам взаимодействия категорий герой и сюжет в условиях развившейся в творчестве Достоевского «полифонической» (М. М. Бахтин) формы. В поэтике Достоевского мы видим отказ от характера как стержневой основы эстетического отражения человека и сюжетостроения, то есть от четкой связанности определенного кругозора с определенным героем. Эмоции и страсти по-прежнему охватывают персонажей Достоевского, но никогда не конституируют их. Поскольку писателя интересует жизнь персонажа, то Достоевский не фреймирует свои фигуры неподвижной, неизменной маской, то есть характером, последний остается номинацией, подвергающейся испытанию и зачастую слому. Равным образом в произведениях Достоевского не определяет сущность персонажа и литературная традиция, поскольку в сюжетах данного писателя традиционные фабулы часто оказываются под вопросом или переписанными. Отсутствием отчетливых характеров и бесконечными играми с фабулой, как подчеркивал С. С. Аверинцев, отличается от европейской литературы ближневосточная словесность. Достоевский был внимательным читателем Библии и по-видимому, заимствовал ключевые элементы ее поэтики и характерологии, так что герои Достоевского созвучны библейским. Общность, впрочем, отнюдь не выливается в прецедентность библейских фабул по отношению к сюжетам Достоевского. Эстетическое пространство Достоевского оказывается непреодолимо вариативным, где схожесть с библейскими и светскими фигурами намекает на прецедент, оставляя последний в качестве возможности. Такое видение героев Достоевским органично находит воплощение в полифонической поэтике.

Вопрос об отношении национальной эпической традиции к хронологической взаимосвязи различных эпизодов, объединенных образом того или иного героя, остается открытым, хотя уже П. Н. Рыбников и А. Ф. Гильфердинг, первооткрыватели живого бытования русских былин, сформулировали его в своих наблюдениях и заметках. Малособытийность и вариативность русской героической поэзии - а также отсутствие в ее контексте «большой формы» - обычно рассматриваются эпосоведами как свидетельства того, что любые попытки реконструировать цельную «эпическую биографию» былинного персонажа с неизбежностью окажутся несостоятельными. Между тем, отсутствие «большой формы» отнюдь не исключает того, что в сознании сказителей существовало представление о логико-временной последовательности исполняемых ими сюжетов. Сказанное подтверждает, в частности, практика фабульной контаминации. Для того, чтобы реконструировать модель темпорального континуума, характерного для русского эпического сознания, автор статьи предлагает обратить внимание на «центрального героя» былинного мира - князя Владимира. В качестве критерия, позволяющего хронологически упорядочить сюжеты, в которых действует князь Владимир, предлагается мотивация героя: в разных сюжетах князь Владимир движим либо личной честью и личной славой - либо, напротив, честью христианских святынь и желанием приумножить славу Божию. Цельная «эпическая биография» этого персонажа может быть выстроена на основе его духовно-нравственной динамики: последовательного перехода от дохристианских ценностей к аксиологическим категориям православной веры.

В статье рассматривается сюжетный механизм, открывающий Нехлюдову, герою романа «Воскресение», возможность нового рождения. Он отправляется в Сибирь вслед за осужденной на каторгу женщиной, ведущей по его вине греховный образ жизни. Дорога, как доказывает автор статьи, испытывает героя на способность выполнить возложенную им на себя самоискупительную миссию. Именно в дороге, обладающей значимым с точки зрения проблематики романа сюжетным потенциалом, раскрывается по-настоящему нравственный потенциал его личности. Чтобы выйти из нравственного тупика, от него требуется самостоятельное решение, без оглядки на мнение окружающих. Ожидающую его дорогу он воспринимает как возможность преодолеть автоматизм сложившегося и лишенного для него теперь всякого смысла существования. Решение отправиться в дорогу вслед за Масловой открывает еще и возможность самостоятельно выбрать свою судьбу. Только так, выйдя за границы привычного образа жизни и проявив готовность к внутренним изменениям, он может заново обрести самого себя. Сменив неподвижность как образ жизни на непредсказуемое по своим последствиям движение, он становится человеком дороги, где его ожидают не только перемещения в пространстве. Дорога несет с собой для него реальную возможность серьезных внутренних перемен. Завершение сюжета дороги побуждает Нехлюдова искать новую форму движения, которой становится путь, символ нравственного воскресения. Сюжетно мотивированное обращение к Евангелию конкретизирует переход дороги в путь души. В финале романа, как показано в статье, высвечиваются онтологические проблемы, ставшие главными для героя, открывшего для себя личную связь с абсолютом и сознающего себя как человека пути.

В статье рассматривается источники и структура сюжета «Сказки о рыбаке и рыбке» А. С. Пушкина, его функция в формировании художественной картины мира произведения. Структура сюжета анализируется с точки зрения лингвокогнитивного и семиоэстетического подхода, выявляются основные фреймы и сцены, архитектоника текстового когнитивного сценария и предлагается его интерпретация в плане выявления концептологических смыслов. В. Г. Белинский первым придал значение качествам сюжетного построения сказки. Эти качества явились свидетельством новаторства поэта, переосмысления принципов фольклорной нарративности, поиска совершенно новых законов повествовательной структуры, нового понимания референтного события, осмысленного как сюжетно-фабульное развертывание художественной концепции произведения. Сюжетная матрица связана с семантикой «выкупа», в рамках которой формируются взаимоотношения трех основных персонажей сказки. В рамках этой семантики формируется структура сюжетного сценария, начиная с исходной ситуации (зачина), и далее в сюжетных сценах, логика чередования которых создается по законам рекурсивного (кумулятивного) скрипта, раскрываются взаимоотношения актантов и семантическое развертывание основного концепта. Простой и универсальный рекурсивный принцип построения фабулы позволяет в психологическом и этическом ключе наглядно показать коренные и вечные проблемы человеческого поведения и отношения к окружающему. Пушкину важно абсолютно разделить персонажей, выявить их противоположный нравственный статус, благодаря чему нарастающий драматизм приводит к финальной «катастрофе». Троекратное повторение основного события репрезентирует переход онтологических границ, за последним из них должно последовать инфернальное событие полной перестройки мироздания, целостность которого оберегают сверхъестественные силы, что превращает сказку в нравственно-философскую притчу.

Статья затрагивает одну из актуальных проблем, стоящих на стыке литературоведения и лингвистики, – как в самобытный язык повествования встраиваются языковые заимствования. Для исследования выбран роман «iPhuck 10» (2017), название которого уже содержит англоязычную вставку.

Для анализа сети иноязычных заимствований в романе была сформирована выборочная совокупность англицизмов: выбраны только те лексемы, которые использованы в репликах главной героини Мары Гнедых, в ее характеристике или в тех разделах (глава «making movies»), где она выступает в качестве рассказчика, что обусловливает новизну исследования. Всего проанализировано 93 лексемы. Ключевым методом исследования выступает метод семантического поля, в качестве второстепенного метода был задействован интертекстуальный анализ.

Определено, что англицизмы в романе можно разделить на следующие тематические блоки: профессиональная лексика и разговорная речь; подчеркнуто политкорректная лексика, использование которой создает комический эффект; язык рынка, описываю-щий капиталистический мир. Доказано, что англоязычные вкрапления в пелевинском тексте отличаются широким функционалом: помимо характеристики и обозначения места и времени действия, англицизмы также отражают мировоззрение современного человека и позволяют воспроизвести, хоть и сквозь призму постмодернистской деконструкции и сатиры, портрет современного человека. Языковые заимствования, образуя семантическое поле, также направляют сюжет, раскрывая некоторые нарративные аспекты на языковом уровне.

«Капитанская дочка» А. С. Пушкина рассмотрена в контексте идейных споров, связан-ных с важнейшими понятиями русской государственности – «справедливость», «право-судие» и «милость». Выявлено, что последний роман являлся частью полемики, раз-вернувшейся вокруг выхода «Полного собрания законов Российской империи» М. Сперанского (1832–1833 гг.). В России обострение вопросов, связанных с правосудием, было обусловлено событиями 1825 г. и казнью декабристов. В романе можно увидеть развернутую авторскую рефлексию по вопросам христианской (misericordia) и государственной (clementia) милости. Анализ исторических документов показывает, что Пугачев в своих Манифестах следует христианской милости, в то время как для Екатерины Второй милость – часть политической стратегии. В «Капитанской дочке» эти два полюса то притягиваются друг к другу, то отталкиваются друг от друга, являя сложнейшую диалектику авторской мысли. Сделан вывод, что спасительным в художественном мире Пушкина оказывается нравственный инстинкт, восходящий к «категориальному императиву» И. Канта.

Статья посвящена анализу сюжетов, появляющихся в стихотворных эпитафиях XVIII–XX вв. Исследование посвящено такой разновидности данного жанра, как литературная эпитафия, под которой понимается произведение, посвященное памяти умершего, существующее в виде публикации, в отличие от реальной эпитафии, которая размещается на надгробном камне. Мы отмечаем, что такие жанровые признаки, как небольшой объем, лапидарность, формульность, тематика, приводят к возникновению особенностей в сюжетном построении эпитафий. В таких произведениях событийность становится скрытой, лишь угадывается по «наметкам», т. е. тем образам и характеристикам, которые присутствуют в тексте. Но мы отмечаем, что в случае эпитафий невозможно говорить ни о сюжете в том виде, в котором он рассматривается в эпических или дра-матических произведениях, ни о возникновении лирического сюжета, поскольку сюжет эпитафии, который полностью не проявлен в тексте, может быть восстановлен, хотя пересказать его, как правило, невозможно. Мы выделяем и описываем сюжеты, которые можно условно назвать «смерть невесты», «жизнь праведника», противоположный последнему сюжет о ничем не примечательной жизни и его вариации, в том числе сатирические и философские. Отдельно останавливаемся на идиллических сюжетах в эпитафиях, а также рассматриваем эпитафии, посвященные животным, птицам и дру-гим необычным субъектам (пчелке, кошельку, теленку, накладкам и высоким прическам, эпитафии). Таким образом, в исследовании рассмотрены некоторые сюжеты, характерные для русских стихотворных эпитафий XVIII–XX вв., на примерах проанализированы сюжетные знаки и способы их введения в текст. Также нами показано, что в литературных эпитафиях могут быть использованы искажения традиционных формульных фраз, чтобы создать сатирическое содержание. Кроме того, нами выявлено, что с той же целью в эпитафиях, посвященных какому-либо общественному явлению или предмету, сюжетная составляющая может быть практически полностью вытеснена из текста.

Введение. Изучение сказки приводит к пониманию глубинных процессов глобального мира, стремления к локализации, глокализации. Русская сказка в модели женского Я есть постулат современного прочтения и поиска своего места в мире, так как неспособность соразмерного прочтения жизни, реальной и сказочной идей приводят к отрешенному состоянию личности. Маскулинность характера и внешних черт есть необходимость противодействия и встраивания в систему вызова - ответа времени.

Материалы и методы. Статья написана с учетом системного и междисциплинарного подходов. Для исследования были использованы русские народные сказки в изложении: П. П. Ершова «Конек-Горбунок»; А. Н. Афанасьева «Жар-птица и Василиса-царевна», «Кощей Бессмертный», «Сивка-бурка»; А. С. Пушкина «Сказка о царе Салтане», «Сказка о рыбаке и рыбке». Также использованы сказки без авторства: «Королевич и его дядька», «Наговорная водица», «Елена Премудрая», «Иван Быкович», «Разбойники», «Правда и Кривда», «Три царства - медное, серебряное и золотое», «Перышко Финиста - Ясна сокола», «Ведьма и Солнцева сестра».

Результаты исследования. Изучены русские сказки как модели женского самовосприятия. Ценности народа как культурного исторического и нынешнего социума были оценены в категориях, центрами которых послужили в разное время общественные изменения, диалог культур, что стало объединяющим и составляющим вектором развития идейного представления о женской доле. Элементы сопричастия и отгораживания есть результат взаимопроникновения традиций всех народов Российского государства. Именно поэтому выявление и последующее осмысление «народных черт» является актуальным, поскольку элементы вражды, как и дружеского примирения, взаимно исключаются, что приводит к многим патологиям общественного организма, индивида.

Обсуждение и заключение. Выявление женской категории отношения к миру в системе «добро - зло» в междисциплинарном подходе возможно в таких структурах, как эстетическое, философское, семиотическое образное представление. Содержание художественного наполнения должно быть научно осмыслено и адаптировано в нынешнее время как залог смысловой характеристики успешного оценивания системы знаний о социуме; роли женщины в обществе; в ряде вопросов о феминизации ключевых жизненных аспектов: образования, культуры, правовой культуры.

В статье рассматривается катастрофический сюжет как идеальный способ концентрированно отразить нравственно-этическое состояние и историческую ситуацию, в которой находится описываемое авторами общество. Констатируется, что анализируемые рассказы «В последнем вагоне» Л. Франка и «На балконе» А. Польгара отражают черты экспрессионизма как на идеологическом, так и на художественном уровне. Анализируется система образов рассказов и подчеркивается, что при общей для обоих авторов типизации Франк стремится представить все социальные слои и дать как можно более широкую характеристику социально-исторической ситуации, в то время как Польгар сосредотачивает свое внимание на интеллектуальной элите, «людях духа», показывая их бесчеловечность и бездуховность. Особый акцент в обоих случаях делается на женских образах. У Франка беременная жена банкира - альтернативный образ: на фоне катастрофы она рисуется земной Мадонной, воплощает любовь и провидит истину. У Польгара светская дама - воплощение легкомыслия и глупости, она воплощает крайнюю степень безразличия. Выделяется сходство хронотопической организации текстов. В обоих случаях авторы не локализуют сюжет в рамках вокзала или железной дороги, сколь бы ни был значим этот хронотоп, а вписывают крушение поезда в широкий природный - космический - контекст. В связи с этим упавшие маски, скрывавшие эгоизм персонажей, обнажают не только конкретно исторические вопросы. Безразличие трактуется как общечеловеческая проблема. Против него бессильны Бог и природа. Определяется, что экспрессивность и катастрофичность текстов выражаются через общий набор приемов. Так, фрагментация текста представлена у Франка монтажом, у Польгара - парцелляцией и синтаксическим параллелизмом. Оба автора последовательно выстраивают звуковую, цветосветовую и ольфакторную партитуру текстов, в которых тяготеют к ярким, громким, экстатическим характеристикам. Эгоизм и черствость человека находят выражение также в анималистике текстов.

Авторское мифотворчество («авторский произвол»), сценография и интермедиальный дискурс в трансформациях сюжета о Медее XX-XXI в. ярко высвечиваются при рассмотрении их функционирования в процессе национальных параллелей, что способствует продуктивному осмыслению рецепции константных компонентов мифа тем или иным национальным менталитетом. В связи с этим актуальным представляется анализ античного сюжета о Медее с точки зрения концептуального мифологизирования в драматургических опытах авторов XX-XXI вв. - Х. Х. Янна, Х. Мюллера, Ж. Ануя, Л. Годе, Т. Ланоя, М. Курочкина, В. Клименко, Л. Разумовской, Л Петрушевской и др. Античный миф как одна из наиболее устойчивых констант мировой культуры объединяет разнообразные культурные, этико-эстетические феномены. В исследовании прослеживается становление рецепции и интерпретации образа Медеи от канонического воплощения в прецедентном тексте, через процесс исторического развития к современной литературной и театральной составляющей духовного опыта европейских и российских драматургов и ведущих режиссеров XX-XXI вв., что позволяет наполнять древний мифологический образ злободневным содержанием и варьировать его восприятие не только читателем, но и зрителем. Инварианты образа Медеи, который посредством авторского творческого «произвола» переосмысляется, дополняется новыми реалиями современной жизни, занимают особое место в гиноцентрической литературе, поскольку этот емкий образ вобрал в себя практически все проблемы и противоречия борьбы женщины за свою интеллектуальную и общественную независимость и индивидуальность. Искусство XX - начала ХХI веков становится все более визуализированным, а природа драматического произведения требует его сценического воплощения, т. е. не только вербального, но и визуального, аудиального восприятия. Появление новых синтетичных видов медиаискусств, новых форм их взаимодействия требует новых аналитических подходов к их постижению в различных национальных моделях картины мира эпохи мультикультурализма. Отсюда и особое внимание в предлагаемой методике к аспектам полижанровости, интермедиальности, перспективам выстраивания кросс-культурных парадигм.

Предметом анализа в данной статье является жанровое своеобразие современных рассказов для детей. Рассматриваются произведения, опубликованные в 2020-2022 годах в книжной серии издательства «Волчок». Эта серия стала заметным явлением в детской литературе последних лет. Особое место в ней занимает малая проза Нины Дашевской, Дмитрия Ищенко, Кристины Стрельниковой, Ларисы Романовской. Предпринята попытка рассмотреть единство этих писателей в раскрытии психологии ребенка, а также свойственную им определенную общность художественных приемов. Методологическую базу исследования составили труды Н. Л. Лейдермана о теоретической модели жанра, а также работы В. И. Тюпы о взаимодополнительности притчевой и анекдотической интенций в структурной основе рассказа, что проявляется в таких носителях жанрового содержания, как хронотоп, отражающий главное событие в жизни ребенка - событие взросления, и субъектная организация, создающая атмосферу максимальной искренности и проникновения во внутренний мир ребенка. Понимание диалектической сложности жанровой природы рассказа позволило сделать вывод о двух тенденциях развития этой формы в литературе для детей. Первая линия явно тяготеет к притчевому началу, что проявляется в отдельных элементах поэтики. Для произведений этой группы свойственно логически выстроенное развитие сюжета, наличие образов символического плана, определенная дидактичность слова повествователя. В центре рассказов этой группы - образ ребенка, нацеленного на решение нравственных проблем и неуклонно следующего по этому пути, являющегося примером для юных читателей. Основу второй линии составляет попытка показать сложность психологии ребенка, неуловимый и часто неясный для него самого мир чувств и переживаний. Большую роль здесь начинает играть подтекст, базирующийся на приеме разноуровневых повторов. Благодаря этому вокруг произведения создается особая смысловая аура, допускающая разные трактовки отдельных образов и деталей. Новизна данной работы обусловлена обращением к современному и малоизученному материалу.