Научный архив: статьи

В центре статьи – анализ концепций, предложенных еврейскими ассимиляторами в России второй половины XIX в. Мы выявляем, как публицисты очерчивают границы еврейского народа за пределами традиционного еврейства, например как сугубо религиозной группы или, наоборот, как этноса. Новизна статьи – в выявлении парадоксальной роли ассимиляторов, которые, вопреки декларируемой цели, скорее тоже формулируют еврейский национальный проект, причем делают это в тесном взаимодействии с русской общественной и/или религиозной мыслью. Источниковедческой базой служат тексты А. А. Алексеева (Вульфа Нахласа), А. Г. Ковнера, Л. А. Куперника. Наследие Алексеева демонстрирует, как религиозная конверсия осознается не переходом в чужую традицию, а возвратом к своему – «чистому», т. е. библейскому, иудаизму, что позволяет публицисту предложить этнокультурное еврейство в рамках христианской идентичности. А. Г. Ковнер экспериментирует с иудео-христианством. Его воззрения отталкиваются от маскильской повестки с приматом этоса Библии над формальными ритуалами. В значительной мере Ковнер маскирует под христианство погруженную в европейскую культурную среду жизнь еврейских общин. Публицистика Л. А. Куперника носит демонстративно светский характер и помещает в центр сугубо гражданскую интеграцию, предлагает общественный договор между Российской империей и русским еврейством. Замыкание всех интересов последнего внутри русского государства призвано устранить скепсис коренного населения по поводу лояльности евреев и принести последним гражданское равноправие. Евреи перестают быть народом, при том что атомизированные индивиды сохраняют право свободно посещать синагогу, изучать Тору, Талмуд, если у кого-то имеется такое желание.

Ассимиляторы парадоксально разрабатывали еврейский проект, приспосабливая последний к императиву интеграции в христианское, европейское или русское общество. Их идеи были радикальными. Но в этой радикальности можно видеть отклик на маскильский иудаизм (А. А. Алексеев, А. Г. Ковнер) или на зарождающийся политический сионизм (Л. А. Куперник).

В центре статьи вопросы иудео-христианского взаимодействия, как оно представлено русскоязычной публицистикой выкрестов и радикальных ассимиляторов. На примере «Обращения иудейского законника в христианство особенно замечательное по своим характеристическим чертам» Александра Алексеева (Вульфа Нахласа) и «Программы журнала “Глас спасения” (1884)» Айзика Ковнера, равно как и его писем к Н. С. Лескову, мы показываем, как представители обоих направлений тестируют устоявшиеся представления о еврействе и христианстве. Выкрест Александр Алексеев фокусирует свои рассуждения о евреях на происхождении, в то время как религиозную принадлежность вытесняет на периферию. Ассимилятор Айзик Ковнер желает так реформировать иудаизм, чтобы в глазах христиан он выглядел частью христианского континуума, но в то же время сохранял традиционный еврейский этос. Оба направления публицистики проистекают из полемики вокруг «еврейского вопроса», коррелируют с запросами и требованиями русской аудитории. Равно они несут предпринятый изнутри еврейского мира поиск сопряжения традиции с быстро меняющейся современностью. Маргинальная «проба пера», произведенная ассимиляторами и выкрестами XIX в., – еще один мост между традиционным еврейством и светской еврейско-русской культурой и литературой времен СССР.

Статья посвящена вопросам взаимодействия категорий герой и сюжет в условиях развившейся в творчестве Достоевского «полифонической» (М. М. Бахтин) формы. В поэтике Достоевского мы видим отказ от характера как стержневой основы эстетического отражения человека и сюжетостроения, то есть от четкой связанности определенного кругозора с определенным героем. Эмоции и страсти по-прежнему охватывают персонажей Достоевского, но никогда не конституируют их. Поскольку писателя интересует жизнь персонажа, то Достоевский не фреймирует свои фигуры неподвижной, неизменной маской, то есть характером, последний остается номинацией, подвергающейся испытанию и зачастую слому. Равным образом в произведениях Достоевского не определяет сущность персонажа и литературная традиция, поскольку в сюжетах данного писателя традиционные фабулы часто оказываются под вопросом или переписанными. Отсутствием отчетливых характеров и бесконечными играми с фабулой, как подчеркивал С. С. Аверинцев, отличается от европейской литературы ближневосточная словесность. Достоевский был внимательным читателем Библии и по-видимому, заимствовал ключевые элементы ее поэтики и характерологии, так что герои Достоевского созвучны библейским. Общность, впрочем, отнюдь не выливается в прецедентность библейских фабул по отношению к сюжетам Достоевского. Эстетическое пространство Достоевского оказывается непреодолимо вариативным, где схожесть с библейскими и светскими фигурами намекает на прецедент, оставляя последний в качестве возможности. Такое видение героев Достоевским органично находит воплощение в полифонической поэтике.