Научный архив: статьи

В статье рассматривается теологическая концепция самаритянского правоведа и философа Мунаджжи ибн Садаки ас-Самирри (XII–XIII вв.). На основании его «Книги о различиях [между иудеями и самритянами]» (Китаб ал-хилаф) автор проводит анализ категории «единобожие» (тавхид), заимствованной книжником из исламского дискурса. Подобно мусульманским богословам-мутакаллимам, Мунаджжа различает в концептуальном изложении доктрины три аспекта — «единобожие самости», «единобожие атрибутов» и «единобожие действий». Первое представляет собой последовательную защиту тезиса об абсолютной единственности, неделимости и простоте сущности Творца, не предполагающей существование другого отмеченного теми же свойствами божества. Второе, согласно Мунаджже, предполагает веру в онтологическое тождество божественных атрибутов самости Вседержителя; последнее позволяет теологу заключить о сохранении простоты сущности Господа, несмотря на номинальное утверждение за ней всезнания, всемогущества, жизни и прочих свойств. Наряду с этими «атрибутами самости», необходимо присущими Первоначалу, Мунаджжа выделял «оперативные атрибуты», связывающие Его с миром и потому возникшие во времени и пространстве (например, атрибут речи, предполагающий наличие некоего её адресата). Наконец, третье — не что иное как исповедание Бога в качестве единственного актора мультиверсума: будучи создателем всех без исключения действований, Вседержитель, по Мунаджже, учитывает волю человека и творит присваиваемые им могущества и действия. Отдельно рассматривается связь теории Мунаджжи как с работами арабских перипатетиков, так и с монументальной «Книгой о забое» (Китаб ат-таббах) родоначальника самаритянской религиозно-философской мысли ʼАбу ал-Хасана ас-Сури (XI в.).

В статье рассмотрен феномен городской скульптуры, памятников и сооружений г. Элисты, содержащих выраженную отсылку к буддийской тематике. Актуальность обращения к изучению семантики городского пространства в культуролого-религиоведческой оптике определяется тем значением, которое играют в современной культуре ценности традиционных обществ. Выявленные арт-объекты (городская и храмовая скульптура, различные архитектурные формы — хурулы, ступы, ворота, фонтаны) актуализируют подобные ценности на новом уровне, сохраняя как непосредственную, так и опосредованную (через использование соответствующих символических форм) связь с религиозностью, характерной для народа Калмыкии. Цель исследования — провести дескрипцию и каталогизацию уличных арт-объектов названного типа в призме свойственных им отсылок к буддийским символам и смыслам. Для достижения этой цели потребовалось решить ряд задач: 1)систематизировать ключевые особенности соотношения светского и религиозного в урбанистических арт-объектах; 2) описать пространственную локализацию выявленных объектов, указав их местоположение, внешний вид и авторство; 3) проанализировать их религиозную семантику, уделив особое внимание её буддийской составляющей. Материалами исследования послужили, во-первых, непосредственно уличные арт-объекты г. Элисты, имеющие, на наш взгляд, буддийскую составляющую; во-вторых, обширный корпус религиозной литературы, содержащей данные о семантике религиозных образов, визуализированных в изучаемых памятниках, а также религиозные практики, концентрирующие знание об изучаемых символах и образах; в-третьих, использовались данные, описанные в каталогах и исследовательской литературе нашими предшественниками. Основным методом исследования уличных арт-объектов явилось непосредственное наблюдение и дескриптивный метод. Для освоения круга необходимых знаний из области религиозных практик использовалось включённое наблюдение. В результате проведённого исследования получено уникальное описание существующих на данный момент в городской среде Элисты арт-объектов, содержащих Музафарова Н. Р., Мушаев В. Н., 2024 отсылку к буддийской тематике. Установлено, что в городе находится двадцать девять одиночных и комплексных памятников такого рода. Выводы, полученные при рассмотрении данного эмпирического материала, остаются в области, лишь частично поддающейся обобщению. Вместе с тем, они позволяют заключить следующее. Во-первых, в ходе проведённой систематизации и каталогизации выделены три больших группы памятников: (1) пагоды, парковые и садовые скульптуры и фонтаны; (2) храмовые и городские скульптуры; (3) другие формы городских арт-объектов. К последней группе отнесены архитектурные формы, имеющие преимущественно светское содержание (городские ворота, памятник репрессированному народу); тем не менее и здесь обнаружено наличие визуальных образов религиозного содержания. Во-вторых, расположение, внешний вид и авторство изученных арт-объектов не позволяют говорить о наличии их планомерного внедрения в городскую среду; при этом ряд объектов представляют собой «нестрогое» прочтение канонической религиозной семантики или даже её вольную авторскую интерпретацию. В-третьих, национально-культурная форма калмыцкого буддизма, реализованная в городских арт-объектах Элисты, содержит отсылки как к иным его прочтениям (в Индии, Китае и Монголии), так и к архаическим пластам автохтонных культур регионов распространения буддизма. Присутствуют также мотивы вторичной мифологизации религиозных сюжетов в рамках их адаптации к светским культурным символам, имеющим выраженное воспитательное значение.

В статье предпринята попытка рассмотрения развития политизированного шиитского ислама в Иране как разновидности аутопойэсиса (Н. Луман) этой религиозной традиции. Обращение к заявленной теме обусловлено актуализацией влияния религии на жизненный мир ряда обществ, сделавших ставку на технологическую модернизацию, а также тем значением, которое приобретает в наши дни тема оптимального сочетания модернизации и традиционных ценностей. Цель исследования — на основе анализа деятельности шиитского духовенства охарактеризовать своеобразие «переоценки ценностей» иранского общества в ходе развития современной философии и идеологии шиизма. В задачи исследования входило: 1) систематизировать имеющиеся научные подходы к процессу политизации шиизма во второй половине ХХ – начале ХХI вв.; 2) рассмотреть связь политических процессов со специфической теологией шиизма; 3) раскрыть динамику соотношения ценностей традиции и модернизации в учении шиитских религиозных деятелей; 4) уточнить специфику этапов влияния ислама имамитов на религиозную и политическую жизнь современного Ирана. Материалами исследования послужили богословские и научные сочинения исламских духовных лидеров, их оппонентов и последователей. В качестве ключевого метода использовались историко-генетический, позволивший проанализировать становление шиизма в Иране в историко-культурном контексте; и компаративный, с помощью которого была уточнена специфика различных этапов аутопойетического становления иранского шиизма на фоне других направлений шиизма и ислама в целом. В результате доказано, что рассмотрение пути развития философско-идеологических аспектов теологии шиизма с позиций теории Н. Лумана даёт возможность проследить не только внешние, но и автохтонные основания сложных реверсов этой религиозной модели самосознания общества; а также выявить и охарактеризовать функциональную специфику и динамические характеристики процесса политизации шиизма в Иране. В современном Иране теология влияет на состояние сознания верующих, и, как следствие, на социальные и политические процессы, — а не наоборот, как это принято считать по отношению к обществам модерна. Роль ислама имамитов (шиитов) в формировании ценностей и установок поведения в ходе реальных структурирования отношений в социуме оказывается для Ирана ключевой. При этом, однако в этой теологии содержится потенциал исторических изменений: сама теологическая система изменяется, отталкиваясь от собственных концепций и трансформируя их. Этот конструктивистский подход оказывается хорошо сопрягаем с упором на традиционализм, логическая возможность коллаборации с которым в строительстве общества нового типа обоснована в рамках развития теории «попечительства законоведа».

В статье на основе полевых материалов рассматривается трансформация мировоззрения бурят Восточного Присаянья под влиянием буддизма. Актуальность исследования обусловлена необходимостью уточнения ценностных матриц традиционного общества этого региона, бытующих на современном этапе. Цель исследования — выявить ключевые особенности взаимодействия традиционной обрядности с более поздними верованиями у носителей этих матриц. Для достижения названной цели необходимо было решить ряд задач. Прежде всего, были систематизированы современные научные представления о влиянии буддизма на традиционные верования; выделены специфические отношения буддизма, «классического» шаманизма и традиционных верований; уточнены доминирующие ценности буддизма, реинтерпретирующие наследие совмещённых с ним религиозных практик. Далее на основе анализа полевых исследований были раскрыты наиболее существенные отличия трактовок таких реинтерпретированных ценностей, выделяющие их из «традиционного» буддизма; на примерах действующих обычаев прослежено развитие процесса интеграции буддийского мировосприятия в уже существующую обрядовую культуру присаянских бурят наших дней. Методология исследования включает в себя сравнительноисторический, сравнительно-религиоведческий и герменевтический подходы. В полевом исследовании использован метод интервью. В результате подтверждена роль буддизма как способа адаптивного переосмысления наследия традиционной культуры в свете современного кризиса ценностей, связанного в том числе с забвением традиций, потребительским отношением к окружающему миру, природе, обществу и даже к близким. Обращение к буддизму в Восточном Присаянье сегодня, как и в прошлом, становится одним из способов преодоления подобных негативных явлений. Буддизм региона не только впитал в себя верования, существовавшие на разных этапах истории этнической Бурятии, но и адаптировал их к своей вероучительной практике. Буддийское мировоззрение подобного типа соответствует принятым в современном религиоведении представлениям о вернакулярной религии. Формируя синкретически целостную картину мира, соответствующую местным условиям и историческому периоду, вернакулярный буддизм определяет широкий спектр действующих ценностей, идейно и практически инкорпорировавших сложившуюся веками обрядовую культуру.

Опираясь на материалы Государственного архива Российской Федерации и Государственного архива Республики Бурятия, авторы проанализировали основные формы взаимодействия представителей Центрального духовного управления буддистов (ЦДУБ) СССР на международном поприще. Отмечено, что вся внешнеполитическая деятельность советских буддистов была подконтрольна государственным и партийным органам, которые воспринимали ее в качестве «мягкой силы» в отношениях со странами Юго-Восточной Азии. Важной частью такой интеграции стало участие членов ЦДУБ СССР в работе различных конференций, съездов и членстве в неправительственных организациях, главной целью которых было поддержание пацифизма в мировом пространстве. Несмотря на это к концу 1960-х гг. в международных организациях стал накапливаться ряд противоречий между странами капиталистического и социалистического блоков. Авторы приходят к выводу о том, что активная внешнедипломатическая деятельность влияла на религиозную политику по отношению к буддизму в СССР.

Рассматривается положение буддизма в Северной Корее со второй половины XX в. до настоящего времени. Поскольку КНДР – суверенное государство, созданное на основе национал-коммунистической идеологии чучхеизма, вся его религиозная система полностью подчинена партийному руководству. Религиозный инсти тут долгое время воспринимался правительством страны как потенциальный оппонент действующей власти. Однако с 1970-х гг., когда КНДР начала активно устанавливать дипломатические контакты с другими странами, буддизм стал осознаваться важной частью культурного наследия корейцев, что можно было использовать в сфере международной дипломатии. В настоящее время вопросами буддизма в КНДР ведают две государственные структуры – Управление культурным наследием и Корейская буддийская федерация. Буддизм институализирован и управляется партийным аппаратом, священнослужители в основном воспринимаются не как духовные деятели, а как государственные служащие. Это находит отражение также во внешнем виде монахов – до недавнего времени они не брили головы и носили деловые костюмы. В начале XXI в. буддизм становится важным инструментом в установлении диалога с буддийскими общинами Республики Корея и других стран буддийского мира, в связи с чем северокорейские монахи постепенно корректируют свою деятельность. Буддийские контакты способствуют стабилизации напряженности не только на Корейском полуострове, но и в целом в странах Южной, Восточной и Юго-Восточной Азии. Это соответствует и стратегическим интересам России в Дальневосточном регионе, что дает возможность наметить конкретные пути для устойчивого толерантного взаимодействия, используя буддийский институт как реальный инструмент современной международной дипломатии в Азии.

После нескольких успешных военных кампаний, имеющих целью расширение и укрепление границ государства, маньчжурские правители цинского Китая столкнулись с проблемой интеграции в свою растущую империю культурно очень разных регионов. Многие исследователи считают, что интерес к буддизму со стороны маньчжурских правителей был связан с желанием всестороннее контролировать Тибет и Монголию, а также ограничить большое влияние, которое оказывали ламы на население этих регионов. Таким образом, империи была необходима единая и самобытная культура Цин. Данное исследование с опорой на биографии, служебные доклады и административные документы, в первую очередь связанные с именем генерала Нянь Гэнъяо и других военачальников, имеет своей целью добавить некоторые новые материалы к описанию процесса присоединения традиций тибетского буддизма к общей цинской культуре. Прежде всего исследование касается пограничного региона Амдо (современный Цинхай) между Тибетом и цинским Китаем, с 1720-х гг. имеющего стратегически важное значение для расширения контактов Цин с общинами Внутренней Азии.

В исследовании на основе анализа публикаций епархиальной прессы дано представление о деятельности и приоритетах «самого дальнего и холодного» регионального отделения Императорского Православного Палестинского общества - Якутского отдела (1893-1917), составленное с учетом немногочисленной историографии и источникового потенциала проблемы на основе материалов газеты «Якутские епархиальные ведомости». Обращение к епархиальной периодике предоставило возможности рассмотрения истории отдела на первом этапе его функционирования (1893-1905 гг.), обозначения основных направлений, состава и социальной структуры регионального отделения, выявления трудностей организационной работы, обусловленных как объективными особенностями проживания в северных условиях, так и субъективными факторами.

Традиционный религиозный праздник был в центре итальянских этнографических исследований с самого зарождения этноантропологии как академической дисциплины, и по сей день, несмотря на расширение тем антропологических исследований, он остается широко освещаемой темой, особенно в связи с социально-политическими и родословными перспективами. Этот процесс, сопровождаемый отказом от историко-сравнительного метода, привел к существенному обеднению исследований, когда в стороне могут остаться первоначальные и фундаментальные причины, побуждающие сообщества к празднованию, и исторические функции, выполняемые праздником. В статье на конкретных примерах будет предпринята попытка продемонстрировать, что эффективное изучение современных праздничных явлений по-прежнему требует, наряду с полевыми исследованиями и социальным анализом, ссылаться на исторические, сравнительные данные и некоторые феноменологические ориентиры как на методы объяснения религиозных явлений.

В статье представлен анализ современных концепций трансформаций природы человека в свете традиционных духовных и религиозных учений. Современность рассматривается в свете христианских в своих истоках идей эпохи Возрождения. Развитие рациональных представлений о природе человека связано с развитием медицины как практики помощи человеку в восстановлении душевно-телесной гармонии и здоровья, а также с общенаучной установкой на рационализацию знаний о человеке. Новейшие медицинские технологии в мировоззренческих аспектах пересекаются с идеологическими установками трансгуманизма как учения, представляющего человеку абсолютную свободу в телесном и духовном самоопределении. Духовная традиция подчеркивает, что все аспекты телесности человека связаны с его идентичностью, с самосознанием, с «Я». В этом смысле медицинское вмешательство — это возможное нарушение естественного хода вещей, отказ человека от идеи предопределения. Учитывая, что ни духовные учения, ни медицинская этика не имеют однозначных ответов в конкретных экзистенциальных ситуациях нравственного выбора человека, внимание исследователей, экспертов и пастырей в решении и интерпретации нравственных вопросов, возникающих в связи с развитием новейших медицинских технологий, должно быть сосредоточено именно на нравственном выборе человека.

В «Армянской книге канонов», кодифицированной впервые католикосом св. Йовханнэсом III Одзнеци (717–728), под № 42 числятся девять «Канонов святого собора, созванного в Феодосиополе, который ныне зовется городом Карин». В преамбуле протокола говорится об армяно-романо-византийском совместном соборе, состоявшемся по велению императора Юстиниана и под председательством армянского католикоса Сахака. Со времен патриарха Константинопольского ААЦ Магакии (1896–1908) в научных кругах бытует мнение о том, что речь идет о католикосе Сахаке III Дзорапореци (677–704) и императоре Юстиниане II (685–695, 705–711), так как два правила из девяти якобы не были актуальными в более ранние эпохи. А подготовивший в 1964–1971 гг. критическое издание «Армянской книги канонов» В. А. Акопян, в виду полного отсутствия сведений о «Канонах святого собора, созванного в Феодосиополе…», в раннесредневековой литературе, а также своеобразного определения догматов православия в преамбуле его Акта, впервые заявил о «поддельном оригинале» данного документа. Однако анализ тех же двух правил, непрямые ссылки на три из девяти правил в грамоте Степаноса, епископа Сюникского (ум. 735 г.), адресованной в Антиохию, анализ контекста преамбулы Синодального акта, наконец косвенные упоминания в двух нарративных источниках сведений о созыве подобного собора, позволили автору не только доказать их аутентичность. Как наглядно продемонстрировано в статье, «Каноны святого собора, созванного в Феодосиополе…», вполне могли быть приняты под председательством католикоса Сахака II Улкеци (534–539) и по велению императора Юстиниана I Великого (527–565) в 534 или 535 гг. Дело в том, что определение догматов православия в них полностью соответствовало духу так называемого в церковной литературе «непредвиденного» богословского указа Юстиниана Великого 533 г.

Данная статья исследует исторические тексты древней философии и трудов отцов церкви с целью демонстрации преемственности их мысли и установления основы для диалога как непрерывного процесса человеческого самопознания. В центре внимания находится концепция человека, выраженная через триаду «тело-душа-дух», и ее преобразование в рамках христианской антропологии. Исследование прослеживает эволюцию этих категорий от платоновского трипартизма и аристотелевского гилеморфизма до их синтеза и переосмысления у таких мыслителей, как Ириней Лионский, Ориген, Григорий Нисский и Августин. Автор утверждает, что, хотя патристическая мысль и заимствовала философские категории эллинизма, она подчинила их библейскому откровению, стремясь сохранить целостность и единство человеческой личности, созданной по образу Божию. Статья предлагает методологию, которая является одновременно исторической и конструктивной: исторической в генеалогическом прослеживании идей и конструктивной в стремлении переосмыслить эти инсайты в контексте современных антропологических вызовов. Основной тезис заключается в том, что патристическая антропология, с ее акцентом на единстве личности, динамике нравственной свободы и ориентации на обожение (theosis), предлагает богатый ресурс для продуктивного диалога с современной психологией. Этот диалог может обогатить обе дисциплины: психология может найти в теологической традиции глубину онтологического понимания человека, а теология — интегрировать эмпирические инсайты о человеческой природе. В заключение автор призывает к открытому, междисциплинарному разговору, основанному на принципах смирения, любознательности и взаимного уважения, который способствовал бы более целостному и интегрированному пониманию человеческой личности.