Научный архив: статьи

Как и подобает всякому настоящему ренессансу, русское поэтическое возрождение конца XIX — начала XX в. было ознаменовано всплеском интереса к греко-римской древности. Интенсивная разработка античных сюжетов, мотивов и топосов, в диапазоне от стилизации до тотального переосмысления, осознается как важнейшая особенность русской модернистской поэтики. Неудивительно, что в последние десятилетия исследование античных реминисценций в поэзии Cеребряного века регулярно становится темой многочисленных и многообразных работ. В настоящей статье, по жанру обзорно-полемической, автор надеется обратить внимание на некоторые уязвимые стороны соответствующих исследовательских практик и предполагает сформулировать своего рода «комментаторский кодекс» для изучения интертекстуальных параллелей между русскими поэтами рубежа XIX–XX вв. и древними авторами; непосредственным поводом к ее написанию стал 25-летний юбилей методологически важной, хотя и недостаточно известной книги пизанских лекций М. Л. Гаспарова «Античность в русской поэзии начала XX века». В статье затрагиваются такие вопросы, как степень знакомства того или иного писателя с античными памятниками, связь истории рецепции и гимназического образования, взвешивание и классификация аллюзий, проблема промежуточных источников, учет не только русских, но и иноязычных переводов, необходимость обращения к филологической литературе, современной не исследователю, а исследуемому автору, и пр. Изложение перемежается разборами частных случаев, в которых предлагаются новые либо уточняются прежние толкования отдельных стихотворений О. Э. Мандельштама, В. К. Шилейко, В. А. Комаровского, А. А. Кондратьева и других поэтов

This article opens a series devoted to investigating the sources of the ample zoological excursus (vv. 916–1223) in the Hexaemeron by George of Pisidia, a 7th-century Byzantine poet. Since the two attempts to find a general formula for George of Pisidia’s treatment of his models have led to directly opposite results (according to Max Wellmann, the poet distanced himself from pagan zoologists; according to Luigi Tartaglia, on the contrary, he drew material from them, favouring Aelian), it seems that the question of the poem’s sources should be addressed by a step-by-step examination of passages, paying attention to such evidence as the coincidence of minor details or words. In v. 1116 the unusual metaphor “aithyia, bending its winged cloud” (in the sense of “spreading its wings”) makes one think of an (unconscious?) association with Arat. Phaen. 918–920, where “a stretching cloud” is mentioned in the catalogue of storm’s signs in immediate juxtaposition to the flapping of the wings of seabirds. In vv. 1117–1124 (the self-cleansing of the ibis) the reference to Galen is not a mere metonymy (= “the most skillful physician”), as interpreters have hitherto thought, but points to the poet’s source: in the Galenic corpus this story is attested three times, and the passage closest to George of Pisidia’s account is [Galen.] Introd. 1.2. In vv. 1154–1159 (the structure of the web) the confused sequence of the stages of the spider’s work (first concentric circles, then radial threads), that contradicts both reality and (which is more important) the ancient tradition going back to Book IX of Historia animalium, seems to betray the influence of John Philoponus (De opif. mundi, p. 257, 24 sqq. Reinhardt). In Philoponus’ text this sequence is justified by the fact that his rhetorical passage describes, strictly speaking, not the web itself, but a drawing of it made by a “diligent geometer”.

This article continues the series devoted to the study of an extensive zoological excursus in Hexaemeron by George of Pisidia, a 7th-century Byzantine poet. It deals with two accounts of the miraculous properties of vultures which offer their author(s) an opportunity to engage in anti-pagan polemics and to assert the truth of the virgin birth of Jesus (vv. 1077–1086, 1124a–r). The second of these passages is attested only in part of the paradosis, and it is placed differently in different MSS, which indicates that at least for some time it was transmitted in the margins. The question of whether these verses should be considered an interpolation or an author’s variant has been raised twice by Fabrizio Gonnelli, with opposite results. A doxographic commentary on both passages permits a cautious decision for the authenticity of vv. 1124a–r, since it involves a sophisticated and highly original theological development (or even a correction) of a phrase from Homilies in Hexaemeron of Basil the Great (8. 6. 76DE). At the same time, the second passage should be regarded as a later version of the first, since the position of vv. 1077–1086 in the poem seems to point to a hidden polemic with the famous story from Physiologus (ch. 4 of the oldest recension) about the pelican resurrecting its chicks with its own blood; vv. 1124a–r, where nothing is said about vultures feeding their chicks, could not fulfil this role. Incidentally, two unnoticed quotations from Hexaemeron are identified, namely in the scholia recentiora to Aristophanes’ Plutus (v. 63i Chantry) and in the anonymous Byzantine text Παράδειγμα περὶ τοῦ ἀλέκτορος

Рассуждая о том, как укоры больной совести не дают покоя человеку, который не утратил понимания истинной добродетели, хотя и сошел с ее стези, Персий (3.39–43) приводит два хрестоматийных примера, связанных с Фаларидом и Дионисием/Дамоклом: если бы Юпитеру было угодно наказывать жестоких тиранов душевными муками, то страдания а) того, кого поджаривают в медном быке, или b) того, над чьей головой на роскошном пиру свисает меч, показались бы им пустяками. Традиционное понимание этих строк предполагает сразу несколько сильных логических «перескоков», которые справедливо отметили (хотя не совсем удачно попытались оправдать) Н. Радд и Р. А. Харви. Угрызения совести тиранов сравниваются с физическими страданиями не их самих, но их жертв; при этом ради равновесия двух exempla мучения Дамокла приходится считать изощренной пыткой, устроенной ему Дионисием, — уходя в сторону от того толкования, которое дают эпизоду с Дамокловым мечом Цицерон и Гораций (Дионисий демонстрирует своему подданному, насколько безрадостна жизнь деспота, который ежеминутно страшится покушения). Между тем ходу мысли Персия можно, как кажется, вернуть связность, предположив, что ст. 39 отсылает к той версии Фаларидовой легенды, согласно которой восставшие жители Агригента сожгли тирана в том же медном быке, в котором он сжигал других (ср. в первую очередь Ov. Ibis 439–440 — пассаж, близкий Персию в том числе и лексически). При такой интерпретации наказанием за преступления тиранов служит или жестокое возмездие по принципу ius talionis (Фаларид), или постоянный страх этого возмездия, отравляющий жизнь (Дионисий; именно он, а не Дамокл, выведен в ст. 40–41) — однако угрызения совести способны оказаться мучительней и того, и другого.