Научный архив: статьи

Статья посвящена проблеме лиризма чеховской драматургии. Предпринята попытка подойти к решению вопроса через анализ выражения «небо в алмазах». Оно приобрело характер идиомы, постепенно оторвалось от первоначального контекста и стало бытовать в разговорной речи само по себе. В пьесе «Дядя Ваня» выражение дано в монологе Сони и передает настроение героини, ее веру в будущее. Высокий пафос монолога может быть представлен как образец лиризма. Обращение к контексту всего творчества Чехова снимает однозначность такого подхода. «Алмазы» в прозе писателя характеризуются амбивалентностью. Автор относится к ним не только как к красивым вещам, но и как к литературным трафаретам, беллетристическим клише. Это обуславливает дополнительную ироническую тональность фраз, в которые включены «алмазы». В объектное слово героя пьесы ирония автора не может быть непосредственно внесена. Чехов прибегает к косвенным формам передачи авторского неоднозначного отношения к героям своих пьес и их взглядам на жизнь.

Раскрыта тематическая преемственность рассказа Чехова «Казак» и повести Толстого «Казаки». Выдвинута гипотеза о генетической связи рассказа с прецедентным текстом, который воплощал в себе культурный и художественный код, связанный с образом казачества. Доказывается, что Чехов не столько продолжал проблематику повести Толстого, сколько модернизировал и трансформировал ее. Вторым прецедентным текстом для «Казака» признается рассказ Толстого «Чем люди живы». В этом случае Чехов оспаривает открытый дидактизм чужого произведения. Контаминация двух прецедентных текстов и отсылки к ним отражают амбивалентное сочетание Чеховым учебы у Толстого и полемики с ним, что позволяет говорить о рассказе «Казак» как о знаковом явлении в прозе Чехова.

Статья посвящена анализу манги Осамы Тэдзуки «Преступление и наказание», созданной на основе романа Ф. М. Достоевского. В исследовании описан механизм межсемиотического перевода жанра романа в пространство манги, показаны креативные практики одновременно в свете двух подходов: литературоведческого и лингвистического. Авторы рассматривают произведение японского автора как креолизованный текст, в котором ведущую роль играет не вербальный компонент, а изобразительный. Предметом анализа являются специфические черты манги - поликодовость и перформативность. Результаты исследования могут найти применение в практике анализа романа Достоевского в качестве дополнительного материала.

Статья посвящена анализу литературно-биографического контекста рассказа Чехова «Несчастье» (1886). Выдвигается гипотеза, что прототипами главных героев рассказа послужили художник И. И. Левитан и С. П. Кувшинникова, позже сыгравшие такую же роль в рассказе «Попрыгунья» (1892). Проверка гипотезы основывается на сопоставлении содержания рассказа с биографическим материалом, взятым из мемуарной литературы, а также из эпистолярного наследия Чехова и Левитана. Отмечается, что в рассказе просматриваются два сюжета: один очевидный и другой латентный. Второй сюжет представлен как условный суд над героями, который проецируется на реальный травестийный суд над Левитаном, проведенный во время летнего пребывания художника вместе с семьей Чеховых в Бабкине. Другим аргументом возможности проекции Левитана на главного героя рассказа является левитановский экфрасис. Это словесно переданная картина Исаака Ильича «Осенний день. Сокольники». Дополнительными деталями, отсылающими к прототипам, являются особенности их номинации. Имя героини рассказа и ее прообраза тождественны - Софья Петровна. От Левитана Чехов взял отчество и образовал от него фамилию: Ильич - Ильин. Гораздо более значимую роль в рассказе, чем биографический контекст, играет контекст литературный. Он традиционно связан прежде всего с «Анной Карениной» Л. Н. Толстого. В статье раскрывается функция ряда других произведений, остающихся на периферии внимания исследователей, важных для понимания проблематики рассказа. К ним отнесены произведения самого Чехова: «В рождественскую ночь» (1883), «Володя большой и Володя маленький» (1893). Есть частичное сходство у героини «Несчастья» и с Раневской из «Вишневого сада». Всех их объединяет сходное понимание любви как неподвластной человеку стихии, которая может обернуться в конечном итоге для человека бедой или несчастьем. Уже первые читатели рассказа замечали, что в рассказе ощутимо влияние профессии доктора. Второй круг источников связан с научно-популярными работами по физиологии и гигиене брака, которые были переведены с французского языка и пользовались популярностью у современников Чехова. Проведенное исследование позволило сделать вывод о том, что в «Несчастье» Чехов предпринял первую серьезную попытку в беллетристической форме осмыслить личность своего друга. Художественный дискурс давал возможность свободной творческой интерпретации психологических особенностей талантливого современника. Чехов предстает в рассказе в двух своих главных социально-профессиональных ролях: как писатель и как доктор. Они отразились в опоре на три вида источников - биографические, литературные и медицинские.