Научный архив: статьи

Автор исследования делает акцент на чрезвычайном разнообразии художественного, публицистического и эпистолярного наследия Максима Горького и подчеркивает мысль о том, что ядром его личности являлся талант художественного видения действительности. В поисках идентичности Горького он опирается на формулировку У. Эко, который в сущностном интерпретационном триединстве автора, текста и читателя ставит вопрос, искать ли в тексте то, что хотел сказать автор, или то, что текст говорит независимо от него. Он исходит из мысли о том, что художественный замысел - это свидетельство о мире, который в силу своей многообразной сложности постигается не в прямом выражении, а через посредство художественного образа, то есть косвенного образного метафорического выражения, а так-же берет за основу классическое определение символа как знака искусства, данное И. В. Гёте, который считал символ важнейшей определяющей частью художественного текста. В символе им подчеркивается знаковая агентность, способность к независимому и автономному «означиванию». Отмечается особый нарративный талант Горького, заключающийся в том, что благодаря его феноменальной памяти детальные ситуативные фрагменты наблюдаемой реальности трансформируются в реальность вымышленную, в которой они оказываются представлены глазами наблюдателя-нарратора и персонажей. Горький ориентируется на те жанры повествования (рассказ, очерк, повесть), которые наиболее полно отвечают его художественной природе. В его творчестве доминирует жанровый принцип драмы, существенным признаком которого является создание иллюзии яркой зрелищной непосредственности и неопосредованности, во взаимодействии которых и создается драматическая сцена. Горьковское повествование представляет собой длинный ряд сцен, эпизодов и ситуаций, что часто считается недостатком эпического жанра. Однако в этой последовательности Горький позволяет живой реальности перелиться в художественный мир и предстать как реальность сама по себе. Линейная цепочка драматических сцен и взаимодействие автора с «фиктивным» планом рассказчика и персонажа, разворачивающиеся в пространстве-времени драматического высказывания, это проявления своеобразного художественного видения писателя.

Анализируется процесс формирования московской традиции доктринального просвещения и дисциплинарного наставления клириков, который связан с издательской политикой Печатного двора середины - конца XVII в. За этим процессом стояли лица, осуществлявшие руководство московским книгоиздательством и непосредственно участвовавшие в подготовке новых книг, от патриарха Иосифа, Стефана Внифантьева и работавших с ними справщиков до патриарха Иоакима и Евфимия Чудовского. Цель исследования - продемонстрировать общность поисков путей религиозного просвещения клира через публикацию учительных и служебных книг в середине - конце XVII в. Материалом послужили изданные и готовившиеся к публикации на Печатном дворе книги, в которые включались тексты, адресованные церковнослужителям. По содержанию это либо образцы катехизического просвещения и морально-этического назидания клириков, либо служебные регламентации, акцентирующие роль священника в понимании и точности исполнения церковного правила и в конечном итоге - в становлении спасительного пути каждого прихожанина: «Альфа и Омега» (1647-1652), «Поучение святительское новопоставленному иерею» (1649), «Известие учительное» (1699), служебники и требники (1646-1699). Все новые тексты, независимо от времени и конкретных обстоятельств введения их в московские книги, объединяли единство замысла и обращение создателей к посредничеству югозападнорусской книжной традиции в формировании основанного на обладании свободным знанием московского богословия и его воплощении в служебной практике. Отмечается особое значение вышедшего в 1646 г. Требника киевского митрополита Петра Могилы. Книга послужила источником для московских публикаций. Анализ новых текстов в составе не только учительных и канонических сборников, но и богослужебных книг позволил установить извлечения из этого компендиума в московских изданиях середины XVII в., выпущенных под патронажем Стефана Внифантьева. Выявлены прямые параллели к содержанию и композиции, а также дословные совпадения в цитации этого источника между дисциплинарно-учительными текстами и поучением клирикам, созданным Евфимием Чудовским. Исследование представленных материалов позволило сделать заключение о единстве и непрерывности линии дисциплинарного и доктринального просвещения клира через апелляцию к соседней духовно и конфессионально близкой традиции, несмотря на все особенности ее формирования. На каждом этапе этого движения возникали вопросы легитимности вероисповедных практик и обеспечивавших эти практики служебных текстов, изданных в украинских и белорусских типографиях. Но эти вопросы искусно снимались как носителями этой традиции, так и московскими проводниками югозападнорусской религиозной культуры, которые стремились найти убедительные и подчас компромиссные способы доведения нового материала до читателей.

В статье рассматриваются интерпретации некоторых памятников архитектурного и археологического наследия Крыма, возникшие в Новое время. Путешественники-христиане, описывавшие в XVII-XIX вв. Крымский полуостров, пришли к выводу, что наиболее выдающиеся соборные мечети были перестроенными церквями. Они исходили из убеждения в неспособности мусульман создать столь величественные сооружения, а также из их умозрительных представлений об архитектуре. Дополнительный импульс этим рассуждениям придало присоединение Крыма к России. Сказывалось отсутствие точных знаний о ранней христианской истории региона и истории архитектуры в целом. После присоединения Крыма к России некоторые авторы независимо друг от друга пришли к мысли о том, что средневековые «пещерные» города и монастыри были звеном в культурных и религиозных связях между Византией и Русью. Основанием для таких выводов стало визуальное сходство между искусственными пещерами Крыма и Святогорского и Киево- Печерского монастырей. Проанализированные сюжеты говорят о попытках отыскать «древнейшее прошлое» крымского христианства, не имевших отношения к исторической реальности. Однако такого рода суждения характеризуют особенности мышления представителей интеллектуальной элиты Нового времени.

Статья посвящена исследованию др.-исл. heimr ‘мир’ и его дериватов (среди которых топонимы со вторым компонентом -heimr) в древнеисландской «Старшей Эдде», предполагающем всесторонний анализ семантики изучаемых слов, а также роли соответствующего концепта в эддической мифопоэтической модели мира. Метод исследования данной лексемы и ее производных сформировался на базе тезаурусного описания фольклорного слова, а также изучения многозначности эпического текста и лексикологических штудий ряда ключевых концептов в древнеиндийской «Ригведе». Комплексный подход, применяемый при анализе эпического слова, учитывает различные факторы: статистику (количество дистрибуций), грамматику (анализ падежной парадигмы), синтаксис (выявление предикатов, выполняющих определенные функции), этимологию, способную к актуализации семантической мотивировки слова, мифологию, обнаруживающую его тяготение к тем или иным мифологемам, мотивам, сюжетам, поэтику, реализующуюся при помощи звуковой игры (аллитерации, анаграммы, повторов) и определяющую взаимодействие лексем в тексте, а также экстралингвистический «мир вещей», устанавливающий связь между языковым знаком и денотатом. На основании более чем трехкратного преобладания форм ед. ч. (28 единиц) по сравнению с формами мн. ч. (8 единиц) можно реконструировать, во-первых, наличие нескольких миров в эддической мифопоэтической модели мира на первоначальном этапе, во-вторых - путь эволюции от совокупности однотипных объектов к некоему единству, целостности, которые достигаются в результате их объединения. Иными словами, вполне вероятно такое семантическое развитие: ‘жилища великанов’ (мн. ч.: iǫtna heimar) → ‘Жилище великанов’ = ‘Мир великанов’ (ед. ч.: Iǫtun-heimr). Др.-исл. heimr отождествляется с универсальной моделью мира в виде мирового древа (девять миров = девять корней древа предела в «Прорицании вёльвы»); участвует в эддической концепции хронотопа (мировое древо с его корнями (= мирами) описывается «внизу под землей», т. е. до момента своего возникновения); способен к темпорализации, приравнивается к временнóму понятию «век» (др.-исл. ƍld); антропоцентрически ориентирован.

В данной статье рассматриваются архитектурные объекты как важный составной элемент образа Харбина в романе Чи Цзыцзянь «Дым клубится над огнем». Писательница создает широкую архитектурную панораму города, включает в повествование различные типы городских построек, которые не только выполняют функцию фона для развития сюжета и места действия героя, но и становятся предметом восхищения и любования героев. Чи Цзыцзянь описывает реально существующую архитектуру Харбина, создавая некий «литературный макет» города, особое внимание она уделяет историческим объектам, тем самым выражая свою активную позицию по их сохранению и бережному использованию. Особая роль в романе отводится образам жилых домов, которые помогают писательнице раскрыть кипучую и многогранную жизнь большого города, изобразить характер и судьбы героев. Автор предлагает свою классификацию архитектурных объектов романа и анализирует связанные с ними темы и мотивы.

В работе предпринимается анализ стихотворения «Хахаха» китайского поэта Цао Сэна. В качестве материала выступает оригинальный текст произведения и вариант его перевода, выполненный автором данной статьи. В контексте диалога между русским и китайским литературным полем, современные поэтические практики позволяют зафиксировать ключевые знаки стремительно трансформирующейся реальности и выявить существующие проблемные зоны языковых процессов в их сложности и динамике. Фокусировка на актуальном тексте позволит не только зафиксировать текущее положение состояние современной китайской поэтической традиции (сдвиги в тематике, образных доминантах, речевых регистрах и др.), но также послужит сближению литературных дискурсов России и Китая. Основное внимание в разборе произведения уделяется особенностям употребления в стихотворении иероглифа «ха» (哈). К краткому рассмотрению предлагаются стиховедческий, лексический и герменевтический уровни текста. В методологическом отношении работа с одной стороны наследует общие положения теоретических школ точного стиховедения М. Л. Гаспарова и поэтики выразительности А. К. Жолковского, а с другой - учитывает новейшие наработки в области поэтического перевода с китайского на русский. Результатом исследования является подбор и описание конкретных приемов для успешной трансляции коммуникативного и эстетического содержания произведения. Так, общий разговорный тон повествования передается с помощью использования просторечий, а для авторских неологизмов может быть подобран как нормативный (словарный), так и «креативный» («авангардный») аналог. Выбор же общей стратегии невозможен без учета опыта интерпретации стихотворения, несводимого к описанию «внешнего сюжета» и раскрывающегося в полной мере лишь при установлении меры подобия между планами выражения и содержания. В заключении делается вывод о необходимости применения комбинированной и многоаспектной стратегии перевода для работы с «гибридным» по форме поэтическим текстом.

В настоящей статье рассматривается образ художника и конфликт «художник и власть» в произведении М. А. Булгакова «Кабала святош», а также в пьесах «Александр Пушкин» и «Багровый остров». В данном исследовании говорится о противостоянии художника и власти как традиционном для русской литературы конфликте на примере произведений Г. Р. Державина, А. С. Пушкина, М. Ю. Лермонтова и Н. А. Некрасова. Выявляется творческая мотивация писателя, обусловившая обращение М. А. Булгакова к вышеназванному конфликту, во взаимосвязи с историческими реалиями и фактами жизни автора. На основе сравнительного анализа произведений авторов XVIII и XIX веков, а также пьес М. А. Булгакова авторы статьи заключают, что, как правило, образ художника в исследуемых пьесах связан с конфликтом «художник и власть» и через него раскрывается. К конфликту «художник и власть» писатели обращались задолго до М. А. Булгакова. Наиболее часто данное противостояние встречается в произведениях времён романтизма, в которых поэт сталкивается с бездушной толпой или же алчными властьимущими. В свою очередь, чувствуя давление органов цензуры, препятствующих свободе творческого самовыражения, М. А. Булгаков обращается к вышеназванному конфликту, являющемуся для него животрепещущим, и переосмысляет его. Исходя из данного утверждения, авторы статьи проанализировали и сравнили произведения «Багровый остров», «Александр Пушкин» и «Кабала святош», посредством чего выявили черты художника, проявляющиеся сквозь призму конфликта «художник и власть». В качестве теоретической базы для данной статьи были использованы научные работы как признанных исследователей в области литературоведения и истории литературы, так и молодых ученых.

В романах В. Пелевина речь идет о ментальном переходе, вызванном развитием технологий. В своих рассуждениях о технологической трансформации человечества писатель неизменно ироничен. Понимая реальность как «экономическое понятие», не имеющее отношения ни к идеологии, ни к философии, Пелевин в романе «KGBT+» показывает трансформацию творчества в трансляцию«векторной суммы проплаченных нарративов планеты». Имплант-технологии, о которых пишет Пелевин, коммерциализируют восприятие и аффекты потребителей. Тема технологического бессмертия, обсуждаемая в романе, превращается в набор триггеров трансмедийного сторителлинга, главными из которых являются: повышенная мера интертекстуальности, ирония, доходящая до цинизма, бессмысленное упоминание прецедентных текстов, имён, мировоззренческих концептов.

В большинстве существующих теоретических концепций критика не рассматривается в связи с когнитивной проблематикой. Не обладая чётко выраженной методологической базой, критика начинает сближаться с художественным творчеством для адекватной интерпретации произведений. В дальнейшем, став одним из инструментов политического руководства обществом, критика оказалась подвержена влиянию идеологии, утратив какие бы то ни было когнитивные возможности. В ситуации либерализации общественной и литературной жизни одной из важнейших задач критики продолжает оставаться сохранение литературного канона, даже если результаты научной рефлексии вступают с ним в противоречие. Развитие когнитивности литературной критики возможно при пересмотре методологических оснований литературно-критической деятельности. На смену традиционному представлению об изначальной «вложенности» в текст произведения художественного смысла, определяющего его интерпретацию, приходит осознание того, что смысл создается в процессе интерпретации. «Истина» художественного произведения плюралистична, и «текст» когнитивно не равен «произведению».

    Литературный процесс США рубежа ХХ–XXI вв. демонстрирует устойчивую тенденцию к органичному слиянию художественного и документального начал, с одной стороны, и мифологизации/демифологизации национальной истории и образов – с другой. Данная статья посвящена проблеме мифологизации образа отца в художественно-документальных книгах Г. Тейлиза «К сыновьям» («Unto the Sons», 1992) и Ф. Рота «По наследству» («Patrimony: A True Story», 1991). И Г. Тейлиз, и Ф. Рот в своем художественно-документальном творчестве часто обращаются к проблемам поиска национальной идентичности, что связано в том числе и с их происхождением. В книге «К сыновьям» Г. Тейлиз погружается в историю собственной семьи, акцентируя внимание на образе собственного отца, которого представляет как воплощение национального типа self-made man. В центре книги «По наследству» Ф. Рота оказывается тяжелая болезнь и смерть отца, которые наводят писателя на философские размышления о жизни и смерти, национальной истории и идентичности. На материале данных произведений авторами доклада рассматриваются особенности синтеза художественного и документального в творчестве Г. Тейлиза и Ф. Рота, в частности прослеживается процесс мифологизации реальной личности.

Одной из универсалий художественного творчества Вячеслава Иванова является мистериально-дионисийский сюжет. Он представляет собой мифологический нарратив, который может быть описан с помощью совокупности диалектически взаимосвязанных триад. Этот сюжет зарождается в «доницшеанский» период творчества Иванова (до 1891 г.) вследствие осмысления антиномической проблемы дуализма добра и зла. Под влиянием трактата Ницше «Рождение трагедии из духа музыки» и самостоятельного изучения Ивановым дионисийских культов во время пребывания в Афинах мистериально-дионисийский сюжет окончательно оформляется и получает первое законченное выражение в лекционном цикле Иванова «Эллинская религия страдающего бога».

Рецепция личности и творчества В.А. Жуковского в прижизненной литературной критике до сих пор представляет собой недостаточно изученную проблему. В статье предпринят обзор как источниковой стороны вопроса (привлекаемых к анализу критических материалов), так и методологических подходов, связанных с новыми направлениями историко-литературных исследований - анализом авторских репутаций и формированием национального литературного канона. Автор заявляет об отсутствии конфликта интересов.