«Критика из подполья» — сборник эссе известного французского философа, филолога и антрополога Рене Жирара, уже известного отечественному читателю по книгам «Насилие и священное» и «Козел отпущения». Герои этих эссе — Федор Достоевский и Альбер Камю, Данте и Виктор Гюго, Жиль Делёз и Марсель Пруст (равно как и персонажи этих авторов) — позволяют Жирару сформулировать одно из центральных понятий его «фундаментальной антропологии», — понятие «миметического желания».
Эта книга о Другом как о нашем образце, сопернике и двойнике, в драматической конкуренции с которым возникает наше желание, равно как и наше «Я». Это книга о том, что может оказаться более фундаментальным типом соперничества, нежели отношения, описанные Фрейдом через эдипов комплекс.
В статье проводится анализ работ трех наиболее острых дореволюционных критиков Н. М. Карамзина: это литературовед и этнограф А. Н. Пыпин, народник Н. В. Шелгунов и представитель областничества С. С. Шашков. В основании их методологического подхода находится идеологическая критика творческого и интеллектуального наследия Карамзина. Показано, что одним из основателей и наиболее ярким представителем такого подхода можно считать Пыпина, который, будучи представителем либерального политического крыла, основной своей целью видел борьбу не только и не столько с «основателем» охранительноконсервативной идеологии в России, коим он считал Карамзина, но в первую очередь с современными ему политическими оппонентами из стана консерваторов. Шелгунов и Шашков в свою очередь придерживались отчасти схожей линии идеологической критики и внесли свой вклад в её развитие.
В статье рассматриваются литературные дискуссии о «деревенской прозе», ставшие основой критической мысли 1960-1980-х гг. На основе изученного материала выделяются основные аспекты литературоведческого анализа и ведущие проблематики конкретного литературно-исторического периода.
В статье дается обзор идейного наследия известного русского историка второй «волны» русской эмиграции Николая Ивановича Ульянова (1904-1985), посвященного великому русскому философу Николаю Александровичу Бердяеву. Дискуссии о роли и месте философии Бердяева были распространены в послевоенной русской эмиграции. Анализируется критика Ульяновым идейной позиции Бердяева по национальному вопросу, роли русской православной церкви в истории России и в отношении к Петру Великому и его реформам. По мнению Ульянова, Бердяев не обладал достаточными историческими знаниями, не имел научной методологии, в тайны истории стремился проникнуть интуитивно, что приводило к малонаучным спекуляциям, а также он волюнтаристски относился к творческому наследию П. Я. Чаадаева. В то же время Ульянов признавал авторитет Бердяева, охотно ставил его «крылатые фразы» в виде эпиграфов к своим статьям. Сравнивается позиция Ульянова по отношению к творчеству Бердяева с другими русскими мыслителями: В. Ф. Эрном, Ф. А. Степуном, И. А. Ильиным, Н. О. Лосским. Делается вывод, что Ульянов считал Бердяева типичным интеллигентом-богоискателем, далеким как от православия, так и от академической науки.
В статье дан обзор идейного наследия идеолога монархизма и публициста, Ивана Лукьяновича Солоневича (1891-1953), посвященного творчеству самого знаменитого отечественного философа ХХ в. Николая Александровича Бердяева (1874-1948). Дискуссии о роли и месте философии Бердяева были распространены в Русском Зарубежье. Анализируется критика Солоневичем идейной позиции Бердяева по вопросу о роли интеллигенции в истории России. Особое внимание обращено на идейные выпады убежденного монархиста и ярого антикоммуниста Солоневича по поводу советофильской позиции философа в конце 1930 - начале 1940-х гг. Точка зрения Солоневича сравнивается с позицией философа И. А. Ильина. Солоневич считал Бердяева квинтэссенцией русской революционной и либеральной интеллигенции, а его имя использовал как нарицательное. Особенное внимание уделено регулярной перемене философом Бердяевым общественно-политических взглядов в интерпретации Солоневича. Критика бердяевских идей велась Солоневичем с позиций его идеологии «народной монархии» и «реалистического монархизма». Подчеркивается тенденциозность и политическая пристрастность Солоневича.
Публикация двух не введенных еще в научный оборот писем из архива А. И. Тургенева, которые, как и все письма Тургенева и Тургеневу, примечательны сами по себе, содержит важную информацию, касающуюся первого и второго тома «Мертвых душ» Н. В. Гоголя. Первое письмо обращено к Тургеневу его двоюродным братом, управляющим его симбирскими имениями Иваном Семеновичем Аржевитиновым, и содержит достаточно резкую критику только что вышедшего тогда первого тома «Мертвых душ». Особенность этой критики, казалось бы вписывающейся в огромное число уже известных отзывов о гоголевской поэме, заключается в том, что оно написано провинциальным помещиком, который обижен на Гоголя отнюдь не потому, что он узнал себя в изображенных в поэме персонажах (а подобных случаев было немало). Напротив, «Мертвые души» критикует помещик, для которого описываемая Гоголем жизнь была не художественным вымыслом, но житейской прозой, исполненной самых благородных устремлений. Суждение Аржевитинова о «Мертвых душах» инкорпорировано в обсуждение насущных для него вопросов о положении обязанных крестьян, о пожарах, от которых страдают целые волости, и пр. Отзвука всех этих проблем в «Мертвых душах» он, разумеется, не находит. Второе из публикуемых здесь писем принадлежит перу самого А. И. Тургенева и обращено к его двоюродной сестре Александре Ильиничне Нефедьевой, одному из самых любимых его корреспондентов. В письме он сообщает о втором томе «Мертвых душ», якобы уже написанном к 1843 г., что в известной мере может изменить представление о хронологии написания и сожжений редакций второго тома. Публикация писем сопровождается вступительной статьей и комментариями.
Цензура в различных формах является широко распространенным методом контроля информационного пространства. Довольно часто цензурные ограничения нацелены на препятствование критике властей. Другой подход допускает критику, но препятствует контенту, способствующему коллективным протестным акциям. Исследования последних лет показывают, что первая стратегия является малоэффективной, поскольку распространители контента, с одной стороны, и его потребители – с другой, находят способы обходить цензурные ограничения. При отсутствии непосредственных оценок эффективности второй стратегии возникает вопрос о том, может ли она быть более эффективной. Другими словами, если цензура малоэффективна в борьбе с критикой правительства и его политики, то способна ли она препятствовать контенту, способствующему коллективным акциям? По какой причине стратегии цензуры могут иметь различную эффективность притом что способы обхода ограничений являются универсальными? Для того чтобы изучить этот вопрос, в настоящей работе применяется математическое моделирование. Построена динамическая модель, имеющая вид системы четырех уравнений с дискретным временем. С ней проведены численные эксперименты, показавшие, что основной эффект применения цензуры состоит в замедлении распространения контента. В случае критики властей это замедление не играет существенной роли, поскольку интерес общества к таким темам, как коррупция или экономическое неравенство, является перманентным. Например, если цензура замедляет распространение сведений о коррумпированности некоторого чиновника, то политический эффект от этой цензуры является, как правило, незначительным. В противоположность этому такой контент, как, например, призыв к участию в коллективной акции, актуален лишь в течение короткого времени. Поэтому замедление распространения контента такого рода имеет критическое значение. Тем самым моделирование показывает, что применение цензуры по отношению к контенту, способствующему коллективным акциям, оказывается более эффективным, чем применение цензуры по отношению к критике правительства.
В статье представлен анализ двух теоретических трудов писателя Нацумэ Сосэки (夏目漱石, 1867–1916): очерк «Достоинства и недостатки измов» (イズムの功過 Идзуму-но ко: ка, 1910), в котором Нацумэ Сосэки призвал приверженцев натурализма, господствовавшего в Японии в начале XX в., не смотреть на японскую литературу сквозь -измы, выйти за рамки, установленные ими; лекция писателя по теории литературы «Мой индивидуализм» (私の個人主義 Ватакусино кодзинсюги, 1914). Эта лекция стала итогом многолетних теоретических изысканий писателя, главным из которых была неудавшаяся, как позже заявил литератор, монография «Теория литературы» (文学論 Бунгакурон, 1907). Тем не менее отечественное литературоведение не проявляло сколь-либо серьезный интерес к теоретическим трудам писателя, несмотря на то, что крайне занимательными являются мысли Нацумэ Сосэки об уместности использования западной терминологии для описания творчества японских художников. Писатель настаивал, что теория литературы должна учитывать контекст той или иной культуры, а не искать универсальные пути развития, обращаясь к типологии развития литератур и т. д. Нацумэ Сосэки стал первым японским теоретиком литературы, который заговорил о том, что идейные и художественные направления, появившиеся в европейской и американской культуре, несшие в себе ее отпечаток, обусловленные и сформированные определенными историческими процессами, не могут быть перенесены в виде матрицы на японскую землю лишь потому, что отдельные элементы западных художественных течений обнаруживаются в творчестве японцев. В настоящей работе поднимается вопрос ценности изучения теоретических сочинений Нацумэ Сосэки, ибо они проливают свет на то, какими категориями мыслил, как научно осмыслял закономерности, сущность и ход развития японской литературы один из самых влиятельных литераторов эпохи Мэйдзи (明治時代, 1868–1912).
В статье дан аналитический обзор литературно-критических выступлений в еженедельнике «Гражданин» 1872 г. В ходе проведенной атрибуции выявлен вклад Н. Н. Страхова, П. К. Щебальского и Б. М. Маркевича в формирование литературной политики издания. Ряд их статей введен в научный оборот впервые. «Литературные письма» Н. Н. Страхова возобновили продолженное им в журнале «Заря» формирование почвеннического фундамента эстетической критики, начатое еще А. А. Григорьевым и Ф. М. Достоевским во «Времени» и «Эпохе». Хаос в современной критике, по Страхову, имел философские корни, а именно безудержную веру в прогресс, когда все новое представляется полной заменой старого. В своих статьях П. К. Щебальский развивал основы эстетического позитивизма М. Н. Каткова, поэтому с его стороны неизбежной была внутриредакционная полемика с «метафизиком» Страховым. Статьи Б. М. Маркевича, в свою очередь, были нацелены на преодоление вражды «передового» общества к «эстетизму». В целом усилиями указанных критиков «Гражданин», при всех внутрипартийных разногласиях, способствовал происходящему в 1860-1870-е гг. переходу русской эстетической критики из либерального лагеря в консервативный. Еженедельник оказался мишенью как для радикальной, так и для либеральной журналистики, и сплоченности отдела критики «Гражданина» 1872 г. в этой борьбе хватило только на полгода, однако уже на следующий год новый редактор, Ф. М. Достоевский, возобновил данный отдел и продолжил трансформацию эстетической критики в сторону консервативных начал. Выявленные обстоятельства не подтверждают сложившегося в науке представления о «коротком дне русского эстетизма». История эстетической критики XIX в. должна быть написана с учетом всех ее перипетий начиная от Карамзина и Жуковского до Вл. Соловьева и К. Леонтьева.
В статье детально описывается и анализируется мой опыт учёбы в аспирантуре по философии физики за рубежом, интересный как своими межъязыковыми, междисциплинарными и международными аспектами, так и эволюцией отношений аспиранта с научным руководителем, поднимающей множество околонаучных вопросов дескриптивного и нормативного характера. В первой части статьи повествование изложено в автобиографическом ключе. Руководитель был сначала впечатлён моими способностями, но затем оказался недоволен моей сменой темы, моей самостоятельностью и моим доказательством по новой теме. В ответ я сама выработала предпосылки доказательства, апробировала свои результаты на крупной конференции и получила второе место на конкурсе за свою статью о них. В итоге мне удалось защититься и сохранить нормальные отношения с руководителем, в отличие от сопоставимой истории Хью Эверетта, который бросил науку. Во второй части статьи в том же хронологическом порядке даётся анализ как организационных, так и индивидуальных сторон этого опыта. С одной стороны, я концентрируюсь на тематических сторонах материала, обсуждая такие аспекты, как междисциплинарность, международные переезды и научные визиты, роли конференций, конкурсов и обществ, а также способы публикаций и кандидатские защиты. С другой стороны, я также возвращаюсь к основным эпизодам автобиографии, таким как смена темы моих исследований, создание и судьба моих текстов и эволюция взглядов руководителя на мой ключевой результат (доказательство). Даются подробности о моих исследованиях и сути наших разногласий насчёт доказательства. В конце я переосмысливаю свою стратегию взаимоотношений с руководителем в свете примеров из истории физики (опять же, случай Эверетта, но на сей раз также и ситуации Утиямы с Янгом и Миллсом).