Октябрьская революция будет долгие годы привлекать к себе внимание историков. Сейчас она является политическим знаменем, имеет своих горячих, преданнейших защитников и борцов. Все, что касается Октябрьской революции, представляет огромный интерес, а между тем, среди большого количества книг, посвященных ей, почти нет ни одной, где бы давался связный и последовательный очерк событий.
Еще хуже обстоит дело с документами, материалами по истории Октября. Они частью хранятся еще в архивах, рассеяны среди забытых газет и журналов, частью (напечатанные) не систематизированы и недоступны для широких масс, непосредственных участников и творцов Октября.
Предлагаемые „Очерки“ возникли из курса лекций, несколько раз читавшегося в Московском университете с 1899 г. Главною целью курса было об’яснить социальные условия возникновения римской империи, описать общество, устремлявшееся в движение империализма, и затем показать, каким образом факт создания колониальной державы в свою очередь отразился на общественном строе метрополии, т. е.
Рима и Италии, и, наконец, как вследствие тех же причин произошел крупный политический кризис, замена республики принципатом. К своему обычному изложению составитель считал нужным прибавить для печати очерк социальной истории Рима до образования империи, а также характеристику первого периода империализма и одновременное выступление римской демократии (главы I, II, III и первая половина IV).
В отличие от других, присоединенных к России мусульманских областей, особенно Приволжья и Западной Сибири, в Средней Азии в состав России вошли области, где мусульманская культура достигла высокой степени развития задолго до принятия русским народом христианства и где население в эпоху принятия им ислама уже имело за собой продолжительный период культурной жизни.
Превнейшие известные нам культурные народности Средней Азии, согдийцы на Заряфшане и хорезмийцы по нижнему течению Аму-Дары, принадлежали к иранскому племени; их области входили в состав первой известной в истории мировой монархии, персидского государства Ахеменидов. Царь Дарий (522—486 л. до нашей эры) в своих надписях называет согдийцев и хорезмийцев среди подчиненных ему народностей; на знаменитом барельефе у гробницы Дария близ развалин Персеполя среди представителей народностей, поддерживающих трон царя, изображены также согдиец и хорезмиец. Отряды согдийцев и хорезмийцев принимали участие в походе Ксеркса на Грецию; хорезмиец Артаикт был назначен начальником города Сеста на европейском берегу Дарданелл.
Мы не можем рекомендовать эту книгу без оговорок. Ее тенденции в некоторых отношениях чужды, даже противоречат не только марксистскому, но и вообще современному сознанию. Вот, что говорит, напр., автор об идеях Грановского: «В них новый идеал, которому суждено было надолго стать скрытым двигателем всей нашей духовной жизни—эта высокая мечта Станкевича и его друзей о разумной и прекрасной жизни, о совершенном человеке—был перенесен (правда, в довольно грубом виде) на социальную почву и выражен на социальном языке.
Этим был дан могучий толчок зарождения у нас общественного идеализма, и если ближайший период русской истории, с конца 50-х годов, был ознаменован громадным идеалистическим движением, плодом которого явились реформы эпохи Александра II, то не малая доля заслуги в этом принадлежит и Грановскому. Не будет парадоксом сказать, что он был одним из передаточных органов, благодаря которым нравственная энергия, заключенная в одинокой думе Станкевича, претворилась в общественное благое деяние Николая Милочина и его сподвижников».
В настоящей статье мы имеем в виду наметить те пути, которыми развивалась и слагалась марксистская мысль в России. Наша тема, следовательно, ограничивается теорией социал-демократического движения,—начиная с ее первого появления в России и вплоть до того момента, когда она сложилась в прочное здание программы социал-демократической партии, т.-е. до второго съезда партии в июле—августе 1903 года.
Это событие совпадает с завершением теоретических споров между ортодоксами и ревизионистами, имевших место в период 1898—1903 годов. С принятием партийной программы споры перенеслись в область тактики, а интенсивное рабочее движение после 1903 г. придало всем разногласиям исключительно практический характер. Сюда же следует отнести и споры по аграрному вопросу, происходившие на Стокгольмском съезде, хотя они и вылились формально в программные требования.
Первое издание настоящей книги разошлось сравнительно быстро, что является показателем того интереса, который имеется в отношении изучения нашего экономического развития и экономической политики. Настоящая работа охватывает целиком первое десятилетие экономического развития СССР.
Но во втором издании нам приходится сделать некоторые дополнения, относящиеся к новому периоду нашего строительства, к периоду реконструкции народного хозяйства как в городе, так и в деревне, и более интенсивного социального счета отчетов страны, тельства. Пятилетний план народного хозяйства, охватывая период 1928/29—1932/33 гг., разработанный на основании учета всего предыдущего периода, показывает гигантские возможности развертывания народного хозяйства, превосходящие существование до сих пор предположения.
Телерешение программы высшей школы именно на современность переносят центр тяжести. Базисом всего курса русской истории должны стать XVIII и, в особенности, XIX века — все предыдущее подлежит изучению более социологическому, нежели историческому в тесном смысле этого слова, входит скорее в курс „истории общественных форм“, нежели в специальный курс местной истории.
В сущности, к этой точке зрения начали приближаться уже историки конца буржуазного периода — Милюков недаром в своих „Очерках“ опустил Киевскую и Новгородскую Русь. Любителям постепенной эволюции таким образом не на что жаловаться. Но раз основным курсом русской истории становится история России в XIX веке, необходимо создать условия для массовой научной проработки этого периода.
Издавая подлинное „Дело“ декабристов, Центрархив идет навстречу прежде всего потребностям университетского преподавания. Семинарий повышенного типа для студентов старших триместров и начинающих „научных сотрудников“ может работать лишь по первоисточникам. Но имеющиеся издания первоисточников русской истории распределены хронологически крайне неравномерно. В то время, как главнейшие документы XVI века давно опубликованы с соблюдением всех требований научного издательства (иногда, правда, не без ошибок, но об’ясняющихся уже небрежностью издававших, а не какими-либо об’ективно неустранимыми обстоятельствами), даже для XVIII века такие издания скудны, а для XIX их почти совсем нет.
Причины едва ли нужно об’яснять: царское правительство не имело никаких побуждений поощрять занятия новейшей русской историей, от которой слишком легок был переход к современности. Современность же царской России могла быть предметом благоговейного созерцания, восторженного удивления — чего угодно, только не научного исследования.
Нет другой истории, которая строилась бы на документах столь же точных, столь же не вызывающих сомнения, как истории органического мира; и в то же время нет истории более несовершенной, требующей постоянных перестроек и исправлений. Всем хорошо известно, что в минувшие периоды истории земли на ее поверхности накоплялись разнообразные осадки; они отлагались в водных бассейнах или на суше и состояли либо из обломков горных пород, либо из скелетов животных (например, раковин моллюсков), из выброшенного вулканами пепла и т. д.
Эти осадки, в той или иной степени измененные, превратились в осадочные горные породы; в зависимости от степени изменения, они в большей или меньшей мере сохранили на себе признаки тех условий, при которых они образовывались; между прочим, они сохранили в себе следы и остатки тех животных и растений, которые существовали в то время, когда они отлагались.
Если верна старая поговорка, что книги имеют свою судьбу, то она приобретает особенно глубокий смысл по отношению к данной книге.
Книга Гумбеля не только пользовалась литературным успехом, она возбудила вполне заслуженное внимание в политических сферах Германии и несколько раз вызывала бурь в немецком рейхстаге. К тогдашнему министру юстиции обращались с интерпелляциями, запрашивая, что им сделано для освобождения политических заключенных и почему заговорщики из монархического и фашистского лагеря не подверглись каре, к большому разочарованию левых буржуазных партий и правительственных социалистов.
Разумеется, эти интерпелляции остались безрезультатными, так как господин имперский министр юстиции, который должен был дать законное удовлетворение высказанным в рейхстаге требованиям, сам благоприятствовал убийствам, совершенным под флагом юстиции, или в лучшем случае спокойно принимал их к сведению.