Третьим томом заканчивается история домарксистской философии в Западной Европе и США. Основным содержанием тома являются теоретические источники марксизма: классическая идеалистическая диалектика (Кант, Фихте, Шеллинг, Гегель), материализм Фейербаха, учения великих социалистов-утопистов (Сен-Симон, Фурье, Оуэн) и французских историков периода Реставрации. Классическая политическая экономия, как один из источников марксизма, будет рассмотрена в IV томе.
В составлении III тома «Истории философии» принимали участие: Александров Г. Ф., Быховский В. Э., Митин М. Б., Юдин П. Ф., Асмус В. Ф., Горохов Ф. А., Григорьян М. М., Коган Л. А., Макаровский А. А., Максимов А. А., Сафронов Б. Г., Рахтенберг О. В., Чернышев Б. С., Аксельрод Л. И., Дынник М. А., Зивельчинская Л. Я., Зильберфарб И. И., Нуцубидзе Ш. И.
По поводу софистов Гегель архиподробно жует ту мысль, что де в софистике есть элемент, общий всякому образованию вообще, и нашему в том числе, именно выдвигание доводов и противодоводов — «рефлектирующее резонирование»; — нахождение во всем многоразличных точек зрения; ((субъективизм — отсутствие объективизма)).
Говоря о Протагоре и о его знаменитом тезисе (человек есть мера всех вещей), Гегель сближает с ним Канта:…«Человек есть мера всего, — человек, стало быть, субъект вообще; сущее, следовательно, есть не изолированное, а для моего знания; сознание по существу своему есть то, что в предметном производят содержание, субъективное мышление принимает в этом самое существенное участие.
И это положение например, доходит вплоть до новейшей философии. Так, например, Кант говорит, что мы знаем лишь явления, т. е. что то, что нам представляется как объективное, как реальность, должно рассматриваться лишь в его отношении к сознанию и не существует вне этого отношения». (31) [25]¹.
«Феноменология духа» — первое крупное произведение Георга Вильгельма Фридриха Гегеля, в котором дано развернутое изложение его собственной оригинальной системы философских взглядов. Оно вышло в свет в 1807 г., когда автору его было уже 37 лет. Появлению этого произведения предшествовал длительный период сложной и противоречивой, богатой идейными коллизиями и духовными драмами эволюции мировоззрения немецкого мыслителя.
«Феноменологию духа» предваряют работы, написанные еще в 90-х годах XVIII в., но так и оставшиеся неопубликованными при жизни автора («Народная религия и христианство», «Жизнь Иисуса», «Позитивность христианской религии», «Дух христианства и его судьба» и др.); изданная в 1801 г. небольшая книжка «Различие между системами Фихте и Шеллинга» (первый из трудов философа, увидевших свет); статьи, помещенные в 1801—1802 гг. в «Критическом философском журнале», который издавался Шеллингом и Гегелем во времена их идейной близости: «О сущности философской критики», «Как обыкновенный здравый человеческий рассудок понимает философию» и др.
Значение Гердера для развития европейской исторической, в частности — историко-литературной, мысли XIX века до сих пор оценена недостаточно. Уже современники, под односторонним впечатлением полемики старика Гердера с ведущими течениями современной ему литературы и философии, с классицизмом Гете и Шиллера, с Кантом и молодыми романтиками, стали забывать об огромной роли самого Гердера в зарождении и развитии этих течений.
Плохую услугу Гердеру оказали и редакторы его посмертного собрания сочинений (1805), которые, желая по-своему «реабилитировать» покойного, подвергли сглаживающей литературной обработке его наиболее яркие, в идейном отношении нередко революционные, высказывания. Точно так же новейшая буржуазная критика (в особенности немецкая) охотно выискивала в идейном наследии Гердера по преимуществу его реакционные элементы.
«Феноменология духа» — первое крупное произведение Георга Вильгельма Фридриха Гегеля, в котором дано развернутое изложение его собственной оригинальной системы философских взглядов. Оно вышло в свет в 1807 г., когда автору его было уже 37 лет. Появлению этого произведения предшествовал длительный период сложной и противоречивой, богатой идейными коллизиями и духовными драмами эволюции мировоззрения немецкого мыслителя.
«Феноменологию духа» предваряют работы, написанные еще в 90-х годах XVIII в., но так и оставшиеся неопубликованными при жизни автора («Народная религия и христианство», «Жизнь Иисуса», «Позитивность христианской религии», «Дух христианства и его судьба» и др.); изданная в 1801 г. небольшая книжка «Различие между системами Фихте и Шеллинга» (первый из трудов философа, увидевших свет); статьи, помещенные в 1801— 1802 гг. в «Критическом философском журнале», который издавался Шеллингом и Гегелем во времена их идейной близости: «О сущности философской критики», «Как обыкновенный здравый человеческий рассудок понимает философию» и др.
В статье исследуется роль, которую мысленные эксперименты сыграли в оценке Кантом спора о живой силе (vis viva). Данный спор касался противоположных представлений о природе силы: в картезианской традиции сила понималась количественно - как импульс, тогда как в лейбницианском подходе - качественно, как кинетическая энергия. Анализируя докритическое сочинение Канта «Мысли об истинной оценке живых сил», автор стремится прояснить методологическое значение мысленного эксперимента в контексте данной научной полемики. В статье реконструируется кантовская стратегия использования мысленных экспериментов как способа методологического посредничества между картезианским и лейбницианским лагерями, а также исследуются основные онтологические и эпистемологические вопросы, возникающие в связи с этим спором. Через такую реконструкцию проясняется, как Кант прибегал к воображаемому моделированию, чтобы критиковать существующие теории и предложить методологически согласованную альтернативу. Статья опирается на стратегию рациональной реконструкции, систематически анализируя докритические аргументы Канта как мысленные эксперименты. Путём сравнительного анализа кантовские рассуждения помещаются в контекст историко-научной дискуссии и современных философских интерпретаций мысленных экспериментов, с особым вниманием к литературе по эпистемологии Канта и философии науки. Научная новизна исследования заключается в явной трактовке ранних кантовских аргументов как подлинных мысленных экспериментов - аспект, ранее упускавшийся в научной литературе. Анализ показывает, что Кант осознанно строил свои доказательства как «эксперименты» - несмотря на их гипотетический и контрфактический характер - и считал их убедительными даже без эмпирической проверки. Гибкость, присущая его воображаемому подходу, позволила ему одновременно критиковать и примирять динамику Лейбница с кинематикой Декарта, опираясь на единую методологическую позицию. В числе ключевых выводов - признание того, что использование Кантом мысленных экспериментов с бесконечным варьированием условий, идеализированными конструкциями и контрфактическими ситуациями сыграло решающую роль в формировании его методологии. Таким образом, статья вносит вклад в понимание преемственности между докритическим и критическим этапами философии Канта, подчёркивая методологическую целостность его эпистемологического проекта.
Автор предлагаемой вниманию читателя работы ставит новый для литературоведения вопрос — о той роли, которую сыграло для Достоевского при написании романа «Братья Карамазовы» знакомство с трудом Иммануила Канта «Критика чистого разума».
Это — не историко философское, а написанное как размышление читателя литературоведческое исследование о связи романа Достоевского с основными положениями учения Канта об антиномиях — как о якобы неразрешимых противоречиях чистого разума. Хотя их неразрешимость в космологическом плане, по Канту, мнима, Достоевский снимает эту мнимость, усматривая под ней более глубокий моральный смысл, как бы утаиваемый Кантом.
Размышления об этике искусственного интеллекта (ИИ) требуют творческого воображения, включающего не-западные культурные контексты для построения альтернативных коммуникативных и плюралистических этических систем. Эти размышления начинаются с изучения медиативных (посреднических) и интерактивных функций воображения, а также перехода от кантовской субъективности к интерсубъективности, которая играет важную роль в установлении коммуникации между людьми, а также в процессе проектирования ИИ. Овеществленное воображение анализируется в феноменологической перспективе с опорой на интерпретации М. Хайдеггера. Здесь воображение больше не ограничивается представлением реального мира, но подчеркивает сложное взаимодействие между материальным миром и технологическими инновациями. Этические исследования воображения и проблемы «банальности зла» в работах Х. Арендт помогают разработать структуру для обучения систем ИИ не как нерефлексирующих исполнителей, наподобие Эйхмана, а как этических агентов, которые опираются на здравый смысл и способны воображать «инаковость» других. Во второй части статьи рассматривается современная китайская научная фантастика как пример не-западного спекулятивного воображения, чтобы представить китайские философские архетипы как конвергентные элементы в проектировании ИИ. Эти архетипы предлагают уникальные восточные этические контексты, подчеркивая взаимосвязь человеческого и технологического развития. Материальное воплощение воображения в этих архетипах проявляется в согласованности традиционных ремесел с проектированием ИИ, демонстрируя, как ремесленные методы могут влиять на технологическое творчество. Кроме того, традиционное мастерство с его точностью и терпением служит замедляющей силой против неконтролируемого развития ИИ. Наконец, в статье подчеркивается необходимость содействия здравому смыслу посредством воображения, связанного с научной фантастикой и феминистскими образами, которые служат средством обогащения как человеческого, так и технологического мышления. Этот творческий подход предлагает инновационные и этические пути для устойчивого развития ИИ и взаимодействия с ним.
В статье исследуется практическая философия мыслителя эпохи немецкого Просвещения Христиана Августа Крузия в сравнении с этикой Иммануила Канта. Изучение моральной философии Крузия необходимо в связи с его вероятным влиянием на нравственное учение Канта. В данном исследовании попытка установить указанное влияние осуществляется посредством текстологического анализа текстов этих мыслителей, посвященных вопросам практического характера. Цель статьи заключается в выявлении основных положений в этике Крузия, а также в докритической и критической моральной философии Канта, в сопоставлении размышлений Канта разных периодов с учением указанного мыслителя, чтобы отыскать предпосылки влияния. В первой части статьи излагается учение Христиана Августа Крузия, описанное им в трактате «Руководство к разумной жизни». Во второй части проводится сравнение крузианских положений с кантовскими выкладками в плане моральной философии. В заключение подводятся итоги. Автор делает вывод о том, что были найдены сходные положения, позволяющие говорить о влиянии Крузия на Канта в этическом отношении. Так, отмечаются схожие взгляды мыслителей на добродетель и важность свободы. Оба философа говорят о необходимости воздаяния в ответ на моральность, а также о роли познавательных способностей в достижении добродетели. Кроме того, важным является отношение Крузия и Канта к функции Бога в этике. Если Крузий постулирует Творца в качестве главной фигуры своей моральной философии, то Кант отрицает его превалирующее значение для этики. Однако, как в ранних, так и в поздних сочинениях кенигсбергского философа, мы видим указание на все же непреходящую важность Бога для учения о нравственности, что сближает его взгляды с крузианскими. Помимо этого, элементы влияния мы можем проследить в формировании типов императива у Канта, различении намерения и действия в морали.
Несмотря на временную и концептуальную дистанцию между доктринами Августина и Канта, в их мышлении обнаруживается множество родственных положений. Это, во-первых, позволяет классифицировать их по тематикам трех кантовских «Критик» и прочитывать Августина по-кантовски. В сфере теоретической философии общим для них центральным моментом является априоризм, ставший в Новое время основой для утверждения ведущей роли субъекта в познании. И хотя Кант объявил себя совершившим в философии этот «коперниканский переворот», Августин в данном отношении по праву считается «первым человеком модерна». В практической философии их близость заметна, если сопоставить августиновское доказательство бессмертия души и кантовский постулат чистого практического разума. В области эстетики конгениальность мыслителей проявляется принципиальным образом в том, что оба говорят об эстетическом наслаждении как о «незаинтересованном удовольствии», а также в том, что и Августин и Кант проводят дифференциацию между формами рационального (логического) и эстетического суждений. Однако, во-вторых, для постижения глубины логического развития философии в ее истории особенно важна попытка прочитать Канта по-августиновски в общеметодологическом аспекте. Оба философа в стремлении осуществить проект метафизики исходят из (скептической) критики догматизма. Тогда как Кант замкнул мышление в границах субъективности (видимости), Августин диалектически снял их, показав, что субъект внутри себя освобождается от видимости и потому обладает истинным (объективным) знанием. Главное же - то, что посредством историко-философского нарратива о скрытом платонизме Новой Академии Августин вовлекает скептицизм в целесообразный процесс развития идеи философии, способствуя лучшему пониманию того, что критицизм Канта инкорпорирован в органическое единство всеобщей философской логики.