Статья посвящена антропологическому аспекту захвата Рима вой сками Алариха, кульминационного события кризиса 408-410 гг. на Апеннинском полуострове. Опираясь на сведения нарративных источников, археологические данные, применяя метод просопографического анализа, автор исследует сведения о повреждениях частных и общественных зданий города Рима, а также анализирует, как горожане спасались от готской угрозы. Автор приходит к заключению, что отсутствие археологически зафиксированных разрушений в Риме, надежно связанных с разграблением 410 г., не является свидетельством того, что город не пострадал. Повреждения затронули всю территорию Рима, а насилия, грабежи и убийства коснулись многих жителей. Пытаясь спастись от варваров, римляне бежали из города или искали убежища в храмах. Но если простые горожане оставались в Риме или эвакуировались на о. Игилий, то аристократы имели возможность мигрировать в западном направлении (о. Игилий), южном (Северная Африка), восточном (Палестина) или северном (Равенна). За некоторыми исключениями во всех проанализированных случаях миграции были краткосрочными. Переезды же римских аристократов из Италии в Северную Африку или Палестину, возможно, были связаны не столько с нашествием варваров, сколько с желанием посвятить себя служению Богу вдали от городских центров. В целом, разграбление Рима 410 г. оказалось тяжелым испытанием для города и его жителей, однако экономические ресурсы, которыми владели представители сенаторской аристократии, позволили быстро восстановить прежний уровень жизни.
Целью статьи является определение основных черт и особенностей костюма оседлого населения Боспора Киммерийского в гуннскую эпоху (последняя треть IV - середина V в.). Элементы мужского костюма представлены в основном металлическими деталями ременной гарнитуры пояса и обуви. Женский костюм этой эпохи принадлежит нескольким традициям: понтийской, германской и понтогерманской. Понтийская традиция характеризуется наличием элементов женского убора (серьги, ожерелья, браслеты, металлические аппликации) при отсутствии фибул, типичных для германцев. Костюм германской традиции включает две парных фибулы, находившиеся на плечах или пекторальной части. Понтогерманский костюм включает как германские фибулы, так и элементы понтийского костюма. Основными предметами, определяющими специфику костюма Боспора Киммерийского в гуннское время, являются некоторые типы гарнитуры пояса и обуви, фибулы местной традиции, металлические накладки-аппликации, металлические пронизи, ожерелья с конусовидными подвесками и лунницами, калачевидные и трехлепестковые серьги, металлические зеркала с центральной петлей, браслеты с зооморфными окончаниями. В костюме боспорян гуннского времени присутствуют и другие элементы, зона распространения которых охватывает огромные территории, и поэтому они не могут считаться типично боспорскими. К ним можно отнести фибулы-цикады, серьги с многогранником на одном конце, браслеты с расширенными концами, «хоботковидные» пряжки и др. Вместе с тем характерные для понтийского / боспорского костюма элементы также широко распространяются в Европе гуннского времени. Все это придает боспорскому костюму эпохи Великого переселения народов вполне интернациональный характер, типичный для оседлого населения как на территории Римской империи, так и в прилегающих регионах Барбарикума.
Автор статьи исходит из того, что основной задачей Аммиана Марцеллина при описании кочевников в XXXI книге Res Gestae была не адекватная презентация их как абсолютно чуждых для античной цивилизации сил, но как одной из первопричин цепи событий, которые привели к катастрофе под Адрианополем в 378 г. По мнению автора статьи, для решения такой литературно-пропагандистской задачи историк не только расчеловечил гуннов, представив их чудовищной альтернативой античной цивилизации, но и использовал для этого богатый набор стереотипов описания варварского мира, формировавшихся еще во времена Гомера и Геродота и закрепившихся в эпоху Тацита и Вергилия. При этом автор Res Gestae даже не делает попытки ранжировать такие пассажи и характеристики по принципу уровня достоверности, по жанровому происхождению и т. д. Кроме того, Аммиан отверг типичную для этих стереотипов идеализацию примитивной, лишенной стремления к излишествам жизни варваров. Все качества пасторальной и умеренной жизни примитивных этносов представлены в Res Gestae негативно, чтобы гиперболизировать чуждость этих народов. Построенная на подобных принципах идея возможности использования стереотипов как кривого зеркала добавила непредсказуемости в восприятие варварского мира. Отчасти эта непредсказуемость (еще бόльшая чуждость) определялась отсутствием земледелия, законов, цивилизованного жилья, царской власти и т. д., что делало этих номадов сродни циклопам, изображенным Гомером. Все эти качества в совокупности исключали возможность договоренностей с варварами подобного типа. На фоне пережитой катастрофы под Адрианополем констатация этого факта делала будущее империи еще более неопределенным.
Православное восприятие католической церкви, ее храмов, обрядов и святынь получило отражение в византийских и русских описаниях Ферраро-Флорентийского собора. Выделяются две группы источников, которым свойственно неодинаковое отношение к латинским культовым реалиям. Ранние описания собора выражают неоднозначную позицию. Для большинства православных западное религиозное искусство, убранство храмов, особенности церковных обрядов были непривычными и чуждыми. Виднейшие представители византийской элиты, включая императора и патриарха, были согласны на унию, терпимо относились к латинским обрядам и почитали латинские святыни. Многие православные следовали их примеру, хотя и не без колебаний. Ригористы, составлявшие меньшинство на соборе, отвергали идею унии, основанной на религиозном компромиссе, и считали недопустимым поклоняться латинским святыням. Именно эта позиция со временем возобладала и в Константинополе, и в Москве, что привело к появлению полемически окрашенных описаний собора. Их авторы скрывали интерес многих участников собора к католическим храмам и богослужению, поклонение святыням. Напротив, диктовалось жесткое конфессиональное разграничение, что подразумевало отказ от почитания католических святынь, составлявших часть опасного и враждебного латинского мира.
В статье рассматриваются цели и средства византийской дипломатии на начальном этапе церковного собора в Констанце. Накануне собора римский король Сигизмунд Люксембург и Венеция заключили перемирие, но скрытая борьба между ними продолжалась. Сигизмунд видел свою цель на соборе в создании антитурецкой коалиции для организации крестового похода, который стал бы средством принуждения Венеции к миру на его условиях. Анализируя мотивы византийского императора Мануила II Палеолога, автор статьи отрицает его намерение добиться на соборе создания союза с Западом против турок. Концепция исследования основана на утверждении, что Византия стремилась занять центральное место в интересах трех ключевых игроков (короля Сигизмунда, Венеции и турецкого султана Мехмеда I). Решение этой задачи позволяло византийскому императору привести указанные силы в состояние управляемого им равновесия. Автор статьи выявляет два основных инструмента, которые использовала византийская дипломатия для достижения своей цели. С одной стороны, греки сознательно провоцировали на Западе слухи о симпатиях императора к церковной унии и альянсу с римским королем. С другой стороны, они демонстрировали теоретическую возможность союза с османским принцем Мустафой. Таким образом византийцы одновременно оказывали нужное им влияние как на Венецию, так и на султана. Как следствие, они привязали к своему правителю интересы всех ключевых игроков на международной арене. Раскрываются причины пребывания на Констанцском соборе византийского дипломата Мануила Хрисолоры. В расправе над Яном Гусом усматривается попытка противников Сигизмунда, за которыми стояла Венеция, не допустить обсуждение вопроса о церковной унии с Византией.
Статья посвящена изучению политической деятельности сына османского султана Баязида I (1389-1402) Мустафы Челеби, поддерживаемого византийскими императорами Мануилом II (1391-1425) и Иоанном VIII (1425-1448) Палеологами в междоусобной войне с султаном Мурадом II (1421-1444, 1446-1451). По материалам византийских, османских и венецианских источников анализируется степень участия византийских василевсов во внутридинастических делах Османов, рассматриваются причины, приведшие к поддержке византийцами Мустафы, а также последствия османской междоусобной войны для Византийского государства. В ходе исследования установлено, что приоритетным направлением византийской политики первой четверти XV в. было ослабление Османского дома. С этой целью византийские василевсы активно вмешивались в династические распри Османов, поддерживая одного из кандидатов на османский престол, а также использовали османских принцев, находившихся при византийском дворе, чтобы влиять на внутренние дела Османского государства. Непрочный союз византийских императоров с одним из претендентов на османский престол Мустафой Челеби, потерпевшим поражение во внутридинастической борьбе с султаном Мурадом II, не только не принес существенных дивидендов для империи, но и обострил конфликт императорского дома с султаном, что привело к новому этапу османской экспансии на византийские территории.
Статья посвящена анализу описаний поединков и турниров с участием императора в трудах поздневизантийских авторов (Георгия Акрополита, Иоанна Канта-кузина, Георгия Пахимера, Никифора Григоры). Целью исследования является выявление особенностей использования сюжетов об участии императоров в военных, судебных, игровых поединках («джострах») и коллективных сражениях («турнирах») в исторических сочинениях, а также оценочных суждений авторов об этих случаях. Рассматривается вопрос происхождения этих практик, а также причины негативного или позитивного отношения историков к личностям отдельных правителей. Установлено, что описание желания Михаила Палеолога очистить свое имя судебным поединком в связи с судебным процессом по обвинению в измене 1253 г. позволило Пахимеру представить самого Михаила в выгодном свете и отвести от него подозрения в измене. Показано, что рассказы об участии императоров в воинских поединках (или готовности в них участвовать), а также в спортивных состязаниях («джострах» и «турнирах») использовались авторами для представления правителей в позитивном или негативном свете. Поздневизантийские авторы уделяли особое внимание характеристике проявлений мужества и других воинских качеств ромейских императоров, а также соответствия или несоответствия их действий императорскому статусу. Установлено влияние имперской пропаганды на произведения авторов, а также отражение в них некоторых особенностей самосознания византийской аристократии того времени.
Византийский ученый XIV в. Феодор Метохит в своих «Памятных записках» (гл. 67-72) развивает достаточно традиционную для неоплатонизма концепцию восхождения к созерцанию Единого Первоначала всего сущего как цели созерцательной жизни философов и ученых, среди которых особо выделяются геометры, механики и архитекторы. Именование Первоначала Единовидным восходит к «Комментарию на “Тимей” Платона» Прокла, перекликаясь также с «Эннеадами» Плотина (VI.9.5). Согласно Метохиту, именно философы и ученые, ведущие высший - созерцательный - образ жизни (по Аристотелю), являют собой образец для политиков, цель которых - сподобившись самим достичь созерцания Единого, через призывы к добродетели и единомыслию вести туда же подчиненных. Политики же ведут средний, «умеренно-страстный » образ жизни. Незадолго до Метохита эту мысль подчеркнул Георгий Пахимер. Для Метохита политика - часть бытия как фундаментального и всеобъемлющего целого. Однако в целом онтология политики Метохита носит достаточно выраженный античный характер. Это проявляется в нехарактерном для византийского мыслителя отсутствии христоцентризма и внимания к богословской составляющей византийского умозрения.
Целью статьи является анализ особенностей межконфессионального взаимодействия ромеев, франков и венецианцев на Пелопоннесе в XIII-XIV вв. - от момента латинского вторжения до периода, когда между завоевателями и ромеями сложились определенные традиции межконфессиональной коммуникации. Опираясь на данные «Морейской хроники», постановления венецианского Сената, венецианские частноправовые документы, а также византийские исторические (Георгий Акрополит, Георгий Пахимер, Иоанн VI Кантакузин), полемические (Иоанн VI Кантакузин) и эпистолярные (Григорий Акиндин) сочинения автор статьи анализирует особенности греко-латинских контактов в религиозной сфере, характер противоречий между православными и католиками, случаи смены конфессии и совмещения культа, а также рассматривает степень распространенности подобных явлений. Делается вывод, что залогом длительного и относительно мирного сосуществования греков и латинян на Пелопоннесе стала лояльная политика в отношении иноверцев, которой придерживались латиняне с момента их появления на полуострове. Для большей части греко-латинского населения Мореи взаимоотношения с соседями чаще всего носили компромиссный характер. Мирные формы межконфессиональных контактов латинян и ромеев были более распространенным явлением, нежели открытые конфликты на религиозной почве. Возникавшие конфликты были связаны, как правило, с действиями конкретных фигур - чужаков, представителей центральной власти, и зачастую имели ярко выраженную политическую окраску.
Исследование посвящено истории Мистры, которая в поздневизантийское время являлась столицей Морейского деспотата и оплотом византийской власти на Пелопоннесе. Возникшая в середине XIII в., она относится историками к «новым городам», которые формировались без ориентации на античную архитектурную традицию. Своеобразие исторического развития Мистры определялось ее отдаленностью от морского побережья и природно-ландшафтным фактором - город возник на склоне холма. Это оказало влияние на принципы планировки, характер частной и общественной застройки, архитектурные решения. Несмотря на это, облик города формировался под влиянием византийской столицы. Существенную роль в судьбе Мистры сыграла значительная автономия деспотов Мореи от Константинополя. Мистра была прежде всего административным центром, в котором деспоты создали по аналогии с имперской столицей собственный двор и штат чиновников. Со второй половины XIV в. Мистра оспаривала у Константинополя статус культурной столицы империи. Расцвет наук и интеллектуальный взлет Мистры, а также возросшее политическое значение делали ее alterum Byzantium («Вторым Константинополем»). В Мистре, как и в столице, была воплощена «имперская идея», реализуемая в четкой дворцовой иерархии, блеске дворца, богатстве городских построек, культурном превосходстве.