Для медиевистики вопрос устройства земельных и социальных отношений в обществе является крайне важным. Это обусловлено спецификой статуса земли как ценности в средневековом обществе. Византия в свою очередь сильно отличается от прочих государственных образований того времени, в связи с этим разумным видится рассмотреть данные ключевые вопросы в контексте византийского государства. Мы пытаемся сопоставить классические черты европейского средневекового общества с непосредственными примерами из общества византийского, пользуясь при этом сообщениями наиболее показательного и информативного в этом отношении источника - Земледельческого закона ранней редакции. В ходе исследования нами были обнаружены некоторые специфические черты, не свойственные классическому средневековому обществу.
Статья продолжает серию публикаций, посвященных славяно-русским граффити XI–XV вв. из собора Святой Софии в Константинополе. Вниманию читателя предлагается описание 15 надписей, зафиксированных в 2008–2011 гг. в западной галерее.
Цель статьи - анализ роли средневекового Крыма в диалоге культур Руси и Византии в XIV-XV вв. Можно выделить два пути влияния византийской культуры на Крым - через Балканские страны (юго-западный Крым) и через Закавказье (восточный Крым). Юго-западный Крым оказался в большей степени подвержен влиянию «палеологовского ренессанса». Сюда проникают идеи исихазма в виде учения Григория Синаита. Но если в IX-XII вв. Крым играл активную роль транслятора идей христианства в культуру Киевской Руси, то в XIVXV вв. культурная жизнь Крыма становится все более зависимой от Московской Руси. Автор заявляет об отсутствии конфликта интересов.
Мы касаемся в публикации лишь двух, основных, с нашей точки зрения, тем: произведением итальянского или византийского искусства является икона «Богоматерь Умиление» из московского частного собрания и каковы могут быть основные вехи для её датировки. Икона пережила в Москве коммерческие реставрации, что могло исказить её живопись. Ещё зимой 2021–2022 гг. были хорошо видны многочисленные вмешательства и тонировки, особенно на пострадавшем лике Богоматери, большая часть из них теперь удалена, хотя и до сих пор не полностью. Задачей той реставрации, вероятно, было создать иллюзию чисто византийской иконы в коммерческих целях. Предварительно можно заключить, что обсуждаемая икона не является византийским памятником, но создана итальянским мастером. Возможно, итальянский художник создавал её, ориентируясь на византийский образец. В её стиле нет чисто византийских черт, византийское влияние присутствует в ней настолько, насколько оно было присуще итальянскому искусству XIII в. и распространено в разных центрах и в разные периоды этого столетия. Версия о происхождении иконы с Сицилии или с юга Италии вполне правдоподобна, возможно, она верна. Однако для окончательного обоснования такой атрибуции нужно провести дополнительное детальное современное исследование. Пока определение иконы как итальянского произведения представляется наиболее осторожным и взвешенным. Датировки памятника концом XIII в. или первой четвертью столетия не представляются убедительными. Реминисценции позднекомниновского искусства встречаются ещё очень долго, в том числе и в памятниках конца XIII в., их присутствие не может рассматриваться как датирующий признак. Предварительная датировка, как нам представляется, может быть связана с серединой XIII в. или шире – с периодом между 1230-ми и 1260-ми годами.
Происхождение иконы «Умиление» из московского частного собрания неизвестно. В 1949 г. образ находился в частном собрании в Риме. Памятник дошёл до нас с утратами. Доска иконы снизу и её поля опилены, фон заново загрунтован, красочные слои сохранились не полностью. Иконография образа византийская, типы ликов и манера письма исполнены преимущественно по византийским канонам. Однако лики и обнажённые части тела впечатляют своей статуарностью и вещественностью. Мы предполагаем местом создания иконы Сицилию. Решающим аргументом является органическое знание художником византийской традиции. Также можно предположить влияние скульптуры на художника-иконописца, что связано с высоким художественным уровнем каменной пластики на Сицилии и в Южной Италии в первой половине XIII в. Подобное подражание скульптурному образу было характерно для художников Рима, Пьетро Каваллини
и Якопо Торрити, но уже во второй половине XIII века.
Статья посвящена реконструкции взгляда евразийцев 1920-х годов на Византию. Специальных исследований о Византии у евразийцев не было, но были отдельные высказывания в разных статьях. За основу взяты высказывания П. Н. Савицкого из статей «Евразийство» (1925) и «Геополитические заметки по русской истории» (1927). Савицкий в них рассматривал Византию как евразийскую культуру, совместившую элементы культур Запада и Востока и в этом близкую к российскую культуре. Византия, как и Россия, — евразийская цивилизация. Он находил в Византии и элементы кочевых, номадических культур. Византия, по Савицкому, — геополитическая наследница державы Македонского, эллинистических царств и Рима, ее геополитическим преемником являлась Османская Турция. В конце статьи предпринята попытка применить геополитический метод евразийства к истории культурно-географического мира, в котором развивалась Византия.
Статья посвящена византийскому культурному наследию у сиро-египетских православных (мелькитов) в период максимальной изоляции и «ориентализации» ближневосточных патриархатов в кон. XIV — нач. XVI в. Рассматриваются сохранявшиеся контактные зоны православных народов, прежде всего Синайский монастырь св. Екатерины, Иерусалим, монастыри Иудейской пустыни и др. Предпринята попытка определить степень распространения греческого языка и греческой литургии в Иерусалимском, Александрийском и Антиохийском патриархатах позднемамлюкской эпохи. Рассматриваются сохранившиеся автографы ближневосточных патриархов и других клириков, в частности их подписи на греческом языке. Особое внимание уделено греческим и греко-арабским рукописям, циркулировавшим на Ближнем Востоке в XIV–XV вв. Высшая иерархия Иерусалимской и Александрийской Церквей в большинстве своем происходила из полиэтничного Синайского монастыря, чьи арабские насельники были знакомы с греческим языком и письмом. Это предопределило сохранение греко-византийского культурного наследия в элитарных кругах православного Востока.
Статья посвящена проблеме византийской терминологии, использовавшейся для обозначения иностранных солдат-наемников, служивших в вооруженных силах Византийской империи в середине IX-XI вв., а именно содержанию и соотношению четырех основных терминов: «иностранцы» (οἱ ἐθνικοὶ), «чужеземцы» (οἱ ξένοι, οἱ ξενικοί), «союзники» (οἱ σύμμαχοι) и «наемники» (οἱ μισθοφόροι). Исследование основывается на системно-институциональном подходе при комплексном анализе сведений и лексики византийских источников, представленных военно-политическими трактатами, тактиконами, легендами моливдовулов, нормативно-правовыми актами и историческими сочинениями. Кратко приводятся основные взгляды на проблему, выраженные в работах Дж. Шепарда, Г. Феотокиса, Э. Калделлиса и С. Кириакидиса. Автор приходит к выводу, что официальным обозначением для иностранных солдат в византийском государстве рассматриваемого периода являлся термин «этники» (οἱ ἐθνικοὶ). Неофициально подобные контингенты именовались либо иноплеменниками, иноземцами и чужестранцами, что указывало на их этническую инаковость и чуждость народу и империи ромеев, либо наемниками и союзниками, то есть словами, отражавшими их военно-политический и социально правовой статус. Ставится под сомнение существование и использование византийскими авторами модели четкого разграничения воинских контингентов союзников и наемников. Предполагается, что оба термина применялись в качестве равнозначных.
В статье реконструируется картина выборов иерархов в домонгольской Руси. Анализ источников показывает, что здесь существовало четыре модели таких выборов. Первая и, по-видимому, самая распространенная на Руси — выдвижение кандидатуры иерарха князем и утверждение ее митрополитом или патриархом (в случае митрополита). Вторая, типологически схожая, — выборы кандидатуры епископа горожанами и местными клириками, при возможном участии местного князя и согласовании ее с митрополитом (а позднее — и без него), типичная для Новгорода с середины XII в. и, возможно, зарождавшаяся во Владимиро-Суздальском княжестве конца того же столетия. Две эти модели соответствуют нормам «Прохирона» и «Эпанагоги». Третья — это выбор кандидата митрополитом Киевским, который, однако, описывается напрямую лишь однажды, в 1183 или 1185 г., и который имел место в условиях ослаблении власти киевского князя и наткнулся на сопротивление владимиро-суздальского князя и горожан, что говорит скорее в пользу маргинальности такого варианта, одобряемого Алексеем Аристином и упоминаемого (но не одобряемого) Феодором Вальсамоном. Во всех этих вариантах не упоминается предписываемый канонами выбор кандидата собором епископов (четвертая модель), который точно известен только при избрании митрополита Киевского в 1147 (и, возможно, 1051) г. Таким образом, оказывается, что в домонгольской Руси, как и в современной ей Византийской империи, существовала конкуренция моделей выбора иерарха, выбор которой зависел преимущественно
от политических факторов.