Академическая наука Урала прошла долгий путь от организации филиала в 1930-е гг. до реорганизации в самостоятельное отделение в 1980-е гг. В территориальном плане, безусловно, «сердцем» науки на Урале являлся город Свердловск, в котором находились основные академические институты, занимающиеся разнообразными исследованиями. Статья призвана рассмотреть взгляд ученых и привлекаемую ими источниковую базу на «промежуточную» стадию существования академической науки - Уральского научного центра АН СССР. На основе анализа историографического материала авторы приходят к выводу о том, что изучение истории академической науки на Урале и в Свердловске требует дальнейшего более глубокого и всестороннего изучения.
В рецензии выделены основные исследовательские вы-воды монографии известного ученого-богемиста, доктора исторических наук, проректора по науке РГГУ Ольги Вячеславовны Павленко и оценены достижения автора книги в сравнительном изучении панславянской идеологии и связанных с ней общественно-политических практик в России и Австрийской империи 40—60-х гг. XIX в. Идеи и практики панславизма представлены О. В. Павленко в контекстах сопоставления двух государств в историческом, геополитическом и общественно-политическом планах. В результате формируются многомерные и дина-мические представления о типах «славизмов» — от «истинного панславизма» чешских и словацких просветителей монархии Габсбургов 30—40-х гг. XIX в. до «имперского панславизма» в Российской империи 1860-х гг.
В представленной статье рассматривается монархизм как форма мемориальной культуры и исторической политики в со-временной Бразилии. Целью исследования является анализ монархизма как формы исторической памяти. Автор определяет роль и место мо-нархических интеллектуалов в развитии исторической политики и той мемориальной культуры, которая формируется и развивается в рамках монархического исторического воображения. Новизна исследования состоит в изучении актуального (современного) этапа в развитии монархической идеологии в Бразилии не как формы политического уча-стия, но как формы развития исторической памяти и мемориальной культуры. В статье показано, что 1) монархизм формирует и культивирует свои собственные представления о прошлом, 2) историческое воображение монархизма является формой ревизионизма в истории, так как монархическое прошлое и наследие подвергается последовательной положительной мифологизации и идеологизации, 3) монархизм в своем историческом воображении формирует альтернативные версии исторической памяти и мемориальной культуры, отличающиеся от тех версий национальной исторической памяти, которые предлагаются республиканской идентичностью. Кроме этого, автор анализирует пространственные проявления исторической памяти современного монархического исторического воображения. Предполагается, что визуализация коллективной исторической памяти об империи, как и нарративные и дискурсивные тактики и стратегии современных монархистов, содействует консолида-ции уникальных представлений о прошлом, которые формируют основу монархического исторического воображения и мемориальной культуры как формы альтернативной памяти. В статье показано, что монархические формы исторической памяти содействуют гетерогенизации мемориальной культуры, стимулируя параллельное соразвитие альтернативных контрпамятей, которые функционируют в других системах политических и идеологических координат.
Начальные главы 4 части «Истории Российской» относятся к 1 редакции татищевского труда. Положенный в их основу XV Академический список Никоновской летописи подвергся существенной обработке. Не менее 50 сообщений были Татищевым вычеркнуты или сокращены. В то же время, в текст было внесено около 40 заимствований из других источников — Львовской и Воскресенской летописей, Владимирского и Казанского летописцев, Хронографа, Степенных Книг (включая Латухинскую). Также татищевский нарратив содержит не менее 6 заимствований из Типографской летописи. В первых двух главах четвертой части «Истории Российской» содержится около 70 известий, не отраженных в каких- либо исторических источниках. Эти известия представляют собой «реконструкции», основанные на имевшихся у Татищева данных и предназначенные для репрезентации татищевского толкования исторических событий. При этом гипотетические соображения не только не отделяются Татищевым от летописных текстов, но и излагаются стилизованным под летопись языком.
Введение. В статье исследуется, как колониальная логика правления во французском мандате Лиги Наций в Сирии и Ливане потеряла свою позитивность и вступила в противоречие с международной логикой технократического правления Лиги, особенно в экономической и политической сферах. Нехватка золота во всем мире повлияла на французскую политику не только в том, как она выкристаллизовалась в денежно-кредитной дипломатии, но и в том, как она отразилась на экономике Франции, на Брюссельской конференции 1920 г. и Генуэзской конференции 1922 г., но также и на экономических трудностях, с которыми сталкивался низкий уровень государственного управления на границах Французской империи.
Материалы и методы. В исследовании используются материалы Центра экономических и финансовых архивов, Савиньи-Ле-Тампль, Франция (CAEF). Применяется проблемно-хронологический метод, а также макроисторический подход для рассмотрения общемировых событий на уровне средиземноморского региона.
Результаты исследования. Исследовав эволюцию французского имперского капитала, авторы констатировали, что совокупность механизмов, которые названы «президентскими деньгами», предоставила ПМК частично подходящую почву для анализа и критики, а также для поддержки французского имперского правления.
Обсуждение и заключение. Основное внимание уделяется созданию и развитию Банка Сирии и Большого Ливана в начале 1920-х гг., а также новым бумажным деньгам, которые он выпустил. На основе исследований имперской и международной политики этой подвергшейся резкой критике новой валюты в статье содержится предложение больше уделять внимания деньгам как ключевому элементу, использовавшемуся Францией в стремлении урегулировать собственную экономическую систему за счет использования ресурсов международных институтов.
Введение. В 2022 г. политические элиты России проявили понимание того, что историческая наука является оружием за умы молодежи. Министерство образования и науки значительно увеличило часы на изучение истории студентами всех специальностей. В связи с этим уместно вспомнить богатый опыт Советского Союза по формированию созидательной и героической концепции отечественной истории, а также те ошибки, которые были допущены в советское время.
Материалы и методы. Задача данной работы - проследить общественно значимые тренды в развитии исторического сознания с конца 1980-х гг. до настоящего времени. Результаты исследования. Кризис исторического сознания в России возник в конце 1980-х гг., с началом политики гласности. В значительной степени он был обусловлен неспособностью советской исторической науки компетентно отреагировать на те информационные вбросы, которые были сделаны прессой для дискредитации советской истории, советских героев и советских достижений. Для дальнейшего разрушения исторического сознания в 1990-е гг. были реализованы лженаучные исторические проекты, направленные на дискредитацию истории как системы научного знания, разрушение значимости Победы СССР в Великой Отечественной войне, распространение «альтернативных» исторических концепций, эксплуатирующих невежество масс. Обсуждение и заключение. Важнейшими ресурсами в борьбе с лжеисторией стали познавательный интерес общества и массовый запрос на позитивную историческую позицию патриотического толка. После Крымской весны эти ресурсы получили поддержку государства: в интернете началась активная публикация исторических документов по обсуждаемым проблемам, появились популярные блогеры, живо и интересно обсуждающие историческую тематику с профессиональными историками. Современная Россия преодолела кризис исторического сознания. Основой современного исторического дискурса является заинтересованный диалог общества с профессиональными историками с целью заинтересованного осмысления основных этапов развития страны.
Одним из наиболее значимых феноменов в духовном космосе современного человечества является постколониальный дискурс. Его экзистенциальную основу составляет столкновение двух качественно различных процессов - глобализации и акцентировки своеобразия отдельных человеческих общностей, приводящее к «фронтиризации» пространства всех культур. Идеологи и сторонники постколониального дискурса, как правило, находятся в «пограничной» ситуации, в центре зоны чрезвычайно напряженных контактов различных традиций. Многие из них зеркально воспроизводят в своих работах свойственный Западу «исключающий» дискурс, в соответствии с которым «другой» (весь «незападный» мир) ставился и ставится в иерархии бытия на место неизмеримо более низкое, нежели «фаустовская» цивилизация, что приводит в ходе взаимодействия с неевропейскими культурами к монологизации диалога. Постколониальные критики переворачивают это соотношение, отвергая не только европоцентризм, но и диалог с западной традицией; Запад оказывается на самой низкой ступени, а высшие - отводятся цивилизациям Востока и доколумбовой Америки. Эта инверсия обуславливает главный когнитивный предел постколониальных исследований. Однако часть представителей постколониального дискурса сумели преодолеть «исключающий» подход. Причем их подход к проблеме межцивилизационного диалога, как показывается в статье, обнаруживает прямые аналогии с российской традицией, прежде всего - с «диалогикой» русского философа и культуролога М.М. Бахтина.
В статье анализируются основные работы современных западных историков, рассматривающих проблему детской беспризорности в СССР 1920-х - 1930-х годов. Предложена классификация зарубежных исследований в зависимости от объекта изучения. Выделяются основные положения работ, касающиеся обозначенных вопросов, а также специфические особенности методологии авторов. В результате проведенного анализа были выделены сильные и слабые стороны западной советологии применительно к изучаемой проблематике, сделан вывод о взаимодополняемости отечественных и зарубежных исследований по теме.
В статье на новых архивных материалах исследуется процесс возложения на МВД СССР и его органов на местах организации системы сбора информации, в том числе общественно-политического характера. Директивные органы страны и регионов в условиях начавшейся в СССР перестройки (1985-1991гг.) остро нуждались в информации, которая проливала бы свет на возникшие социально-политические, хозяйственно-экономические и иные проблемы и вызовы, от своевременного разрешения которых напрямую зависели многие вопросы советской государственности. Анализируя содержательную часть информационно-справочной документации МВД СССР и МВД РСФСР за эти годы, автор приходит к выводу о том, что в этой документации были в основном отражены ключевые общественно-политические проблемы, которые наиболее полно ориентировали состояние политического режима в стране и способность его институтов управлять ситуацией.
В статье рассматриваются металлические находки из погребения 1 под курганом 876 Бесланского курганного катакомбного могильника, которые пригодны для реконструкции облика изделия. Результаты раскопок этого кургана представлены в этом же номере журнала Д.С. Коробовым и В.Ю. Малашевым, и данная статья является аналитическим приложением к их публикации. Маленькие полые В-образные пряжки с неподвижным щитком в форме «геральдического щита», имеющего боковые вырезы, разделены на пять блоков вариантов. Представлены их каталог, карта, основания для датировки. Пряжки из Бесланского могильника демонстрируют синтез восточноевропейских и византийских традиций, их ближайший аналог найден в Карши-Баире (Юго-Западный Крым) и датируется около середины - третьей четверти VI в., другие близкие аналогии показательны в основном для второй половины VI - начала VII века. Плоские четырехлепестковые накладки со скошенными краями разделены на три блока вариантов. Представлены их каталог и карта, рассмотрена эволюция во времени и пространстве с учетом накладок схожих форм. Накладки из Бесланского могильника относятся к блоку вариантов 2, сложившемуся в бассейне Нижней Камы или зоне, включающей этот регион. Их появление на Северном Кавказе связано с установлением здесь контроля Первого Тюркского каганата между 569 и 576 годами. Распространение схожих вещей в ряде регионов объяснимо привлечением местных отрядов в военные действия тюрок. Для оседлого населения это маркирует и распространение ранних вариантов псевдопряжек. Три фрагмента из Бесланского могильника интерпретированы как ременные наконечники, имитирующие дорогие изделия, украшенные вставками и зернью. Пружина с тетивой и иглой на Т-образной стойке принадлежала фибуле, скорее всего, двупластинчатой, характерной для Северного Кавказа в середине V - VI / первой половине VII века. Комплекс из кургана 876 Бесланского курганного катакомбного могильника, как и ряд других комплексов Северного Кавказа, датированных около третьей трети VI - начала VII в., является показателем эпохи Первого Тюркского каганата в истории алан и других народов Северного Кавказа.