В статье прослеживается эволюция структуры красного угла в русской традиции с точки зрения тех вернакулярных функций, которые он выполнял в крестьянском доме XIX — начала XXI в., и того статуса, которым он наделялся. Материалом для работы, выполненной на пересечении этнолингвистического, этнографического и структурно‑семиотического подходов, послужили как этнографические данные XIX–XX вв. (публикации Тенишевского бюро, изображения крестьянского интерьера на картинах художников‑передвижников), так и результаты полевых исследований последних двух десятилетий в северо‑западных областях России. Для понимания истории формирования красного угла привлечены свидетельства иностранцев, побывавших в России в XVI — начале XVIII в. Прагматический анализ имеющихся данных позволяет рассматривать красный угол (в том виде, в каком он известен с XIX в.) как сложно структурированный топос крестьянского жилища, который помимо основной сакральной функции (место расположения православных святынь и молитвы) выполнял более широкие функции ментального и информационного центра, отражавшего интеллектуальные интересы и картину мира хозяина дома. В XX в., несмотря на атеистические гонения, красный угол сохранил и расширил статус информационного и коммуникативного центра, «отвечавшего» за связь не только с сакральным, но и с «земным» миром за счет расположения там радио, а позже и телевизора, а также всей ценной для хозяев информации (от Псалтыри и Библии до врачебных рецептов и тетрадей с заговорами).
В статье прослеживается эволюция структуры красного угла в русской традиции с точки зрения тех вернакулярных функций, которые он выполнял в крестьянском доме XIX — начала XXI в., и того статуса, которым он наделялся. Материалом для работы, выполненной на пересечении этнолингвистического, этнографического и структурно‑семиотического подходов, послужили как этнографические данные XIX–XX вв. (публикации Тенишевского бюро, изображения крестьянского интерьера на картинах художников‑передвижников), так и результаты полевых исследований последних двух десятилетий в северо‑западных областях России. Для понимания истории формирования красного угла привлечены свидетельства иностранцев, побывавших в России в XVI — начале XVIII в. Прагматический анализ имеющихся данных позволяет рассматривать красный угол (в том виде, в каком он известен с XIX в.) как сложно структурированный топос крестьянского жилища, который помимо основной сакральной функции (место расположения православных святынь и молитвы) выполнял более широкие функции ментального и информационного центра, отражавшего интеллектуальные интересы и картину мира хозяина дома. В XX в., несмотря на атеистические гонения, красный угол сохранил и расширил статус информационного и коммуникативного центра, «отвечавшего» за связь не только с сакральным, но и с «земным» миром за счет расположения там радио, а позже и телевизора, а также всей ценной для хозяев информации (от Псалтыри и Библии до врачебных рецептов и тетрадей с заговорами).
В статье прослеживается эволюция структуры красного угла в русской традиции с точки зрения тех вернакулярных функций, которые он выполнял в крестьянском доме XIX — начала XXI в., и того статуса, которым он наделялся. Материалом для работы, выполненной на пересечении этнолингвистического, этнографического и структурно‑семиотического подходов, послужили как этнографические данные XIX–XX вв. (публикации Тенишевского бюро, изображения крестьянского интерьера на картинах художников‑передвижников), так и результаты полевых исследований последних двух десятилетий в северо‑западных областях России. Для понимания истории формирования красного угла привлечены свидетельства иностранцев, побывавших в России в XVI — начале XVIII в. Прагматический анализ имеющихся данных позволяет рассматривать красный угол (в том виде, в каком он известен с XIX в.) как сложно структурированный топос крестьянского жилища, который помимо основной сакральной функции (место расположения православных святынь и молитвы) выполнял более широкие функции ментального и информационного центра, отражавшего интеллектуальные интересы и картину мира хозяина дома. В XX в., несмотря на атеистические гонения, красный угол сохранил и расширил статус информационного и коммуникативного центра, «отвечавшего» за связь не только с сакральным, но и с «земным» миром за счет расположения там радио, а позже и телевизора, а также всей ценной для хозяев информации (от Псалтыри и Библии до врачебных рецептов и тетрадей с заговорами).
В статье прослеживается эволюция структуры красного угла в русской традиции с точки зрения тех вернакулярных функций, которые он выполнял в крестьянском доме XIX — начала XXI в., и того статуса, которым он наделялся. Материалом для работы, выполненной на пересечении этнолингвистического, этнографического и структурно‑семиотического подходов, послужили как этнографические данные XIX–XX вв. (публикации Тенишевского бюро, изображения крестьянского интерьера на картинах художников‑передвижников), так и результаты полевых исследований последних двух десятилетий в северо‑западных областях России. Для понимания истории формирования красного угла привлечены свидетельства иностранцев, побывавших в России в XVI — начале XVIII в. Прагматический анализ имеющихся данных позволяет рассматривать красный угол (в том виде, в каком он известен с XIX в.) как сложно структурированный топос крестьянского жилища, который помимо основной сакральной функции (место расположения православных святынь и молитвы) выполнял более широкие функции ментального и информационного центра, отражавшего интеллектуальные интересы и картину мира хозяина дома. В XX в., несмотря на атеистические гонения, красный угол сохранил и расширил статус информационного и коммуникативного центра, «отвечавшего» за связь не только с сакральным, но и с «земным» миром за счет расположения там радио, а позже и телевизора, а также всей ценной для хозяев информации (от Псалтыри и Библии до врачебных рецептов и тетрадей с заговорами).
«Задача настоящего руководства будет заключаться в том, чтобы дать возможность познакомиться с приемами исследования душевнобольных, со способом исследования их, особенно их психической жизни. Конечно, только тогда вы можете понять данное состояние душевнобольного, оценить его, когда вы познакомились с симптомами, касающимися душевной болезни, т. е. исследовали душевное состояние больного. Исследование душевной жизни психически больного в большинстве случаев вовсе не так легко, как это кажется многим лицам, не знакомым с психиатрией».
Раритетное издание одного из основоположников русской психиатрии. Насыщенные яркие описания клинических случаев.
Вторая часть известного фундаментального руководства.
Рассматриваются знаковые характеристики стихотворений современного армянского поэта Ованеса Григоряна в переводах на русский язык. В основу работы положена модель осмысления поэтического текста, которая схематически сводится к характеристикам знака (семантика, прагматика, синтактика), особенностям художественного дискурса (эстетически релевантная интерпретация реальности, акцентированное выражение личности автора, многомерная символизация мира) и специфике поэтического мировосприятия (фасцинативная значимость содержания и формы текста). Установлено, что ключевыми темами творчества О. Григоряна являются признания в любви к своему народу и своей стране, размышления о смысле жизни и судьбе человека. Его лирический герой не боится вести прямой разговор с Создателем и порой ставит перед Творцом трудные вопросы. В текстах О. Григоряна можно увидеть сюрреалистические символы, в которых критически оценивается наша эпоха. Поэт подчеркивает, что народ все понимает правильно. Запоминаются его короткие философские верлибры. Его образы допускают множественное толкование и приобретают энигматический смысл. В его стилистике преобладает ирония, порой переходящая в гротеск. Стихотворения поэта интертекстуально соотносятся с Библией, мировой литературой и традициями армянской культуры.
Монография посвящена проблемам лингвокультурологии, лингвосемиотики и дискурсологии. Она состоит из четырех тематических разделов: лингвоконцептологии, лингвонарратологии, дискурсологии и раздела, посвященного исследованию аксиологических свойств номинаций. Осмысление лингвокультурных концептов производится на материале форм бытия - мирной жизни и соревнования, природных и артефактных объектов - пустыни, болота, вокзала и базара, а также атмосферных и биологических явлений - тумана и крови. Проблемы лингвонарратологии изучаются на материале аллегорического истолкования сюжетов русских, армянских и калмыкских сказок, сказок народов банту, аксиологии аниме, феи, аксиологии жизни и смерти в поэтическом тексте. Свойства дискурса рассматриваются через его символические, фасцинативные, дезидеративно-оптативные, деструктивные и комические характеристики, а также через оценочную специфику педагогического и просветительского дискурсов. Свойства номинаций изучаются на материале коммуникативных ограничений и табу, гендерной асимметрии пейоративной лексики, асимметрии частичного качества и характеристик артефактов низкого качества. Адресуется филологам и широкому кругу исследователей, разрабатывающих основы интегральной науки о человеке.
Монография посвящена вопросам лингвокультурологии, теории коммуникации и лингвосемиотики, в ней дается лингвокультурное осмысление различным духовным и «материальным» концептам, анализируются символизация артефактов, общение с искусственным интеллектом, сюжетное цитирование, семиотика личностной позиции и семиотика коммуникативной тональности. Композиционно монография представлена тремя главами, посвященными языковому освоению мира: лингвокультурному, коммуникативному и семиотическому. Лингвокультурное осмысление концептов осуществляется по четырем направлениям - концептуализации познания, поведения, культурного пространства и артефактов. Рассматриваются актуальные проблемы лингводискурсологии и лингвистической генристики, осуществляется поиск новых категорий общения, типов дискурса и речевых жанров. Осмысливаются функциональные характеристики и способы коммуникации в семиотическом аспекте: личностные позиции и коммуникативные намерения отправителей речи, а также коммуникативная тональность речевых произведений. Адресуется филологам и исследователям, занимающимся проблемами лингвосемиотики, антропологической и коммуникативной лингвистики.
Целью статьи является исследование семантики и роли хромосимволики в словесном описании национальной геральдики, а её актуальность обусловлена сегодняшней тенденцией к росту числа независимых государств, обладающих собственными национальными символами.
В задачи исследования входит определение семиотической специфики хромосимвола, установление мотивирующих этот символ предметных прототипов и выявление новых понятий и идеалов, символизируемых в современной национальной геральдике с помощью цвета.
Исследование проведено на материале государственных гербов стран, объединенных общностью языка блазонирования, с использованием методики анализа хромообразов.
Установлено, что в цветосимволике выделяются два типа семиотических единиц: символы, у которых образ отправляет к какому-либо природному эталону цвета, мотивирующему цвет, и символы, у которых связь планов выражения и содержания семиотического образования оказывается конвенциональной и обусловленной исключительно культурной традицией.
В большинстве случаев появление в национальной геральдике того или иного цвета или оттенка последнего определяется вкусовыми предпочтениями составителя герба, однако иногда символическое значение цвета в блазоне оговаривается эксплицитно.
План содержания цветосимволов, получающих в государственной геральдике эксплицитное толкование, представлен как конкретными предметами, выступающими здесь как прототипы, мотивирующие символ, так и понятиями того или иного уровня абстракции, причем связь этих понятий с цветом образно никак не мотивирована и обусловлена исключительно культурными традициями.
Средневековый список мирских и христианских добродетелей, к которым отправляют основные геральдические цвета, в государственной геральдике сегодняшнего дня дополняется современными понятиями и идеалами. В то же самое время чернь как символ печали и траура в государственной геральдике не появляется, а в исследованной национальной геральдике отсутствует пурпур.
Результаты исследования приводят к заключению, что в цветосимволике отражается национально-культурная и языковая специфика стран-обладателей государственного герба.