Жизнь великой личности в той мере нам доступна, в какой способны мы окинуть ее одним взглядом, сумев уловить в ней все многообразие ее свойств, нередко взаимоисключающих, но тем не менее восходящих к некоему общему корню. Не выполнив этих условий, мы так или иначе, в той или иной форме, упростим, обедним, а то и исказим великую личность, воспримем драматизм, непременно ей присущий, за случайное сцепление неравноценных качеств, одни из которых, лучшие, будем восхвалять, а другие, не лучшие, осуждать, как только пагубным образом сказавшиеся на лучших.
Самый неприятный вид высокомерия — высокомерие по отношению к гению. Может быть, нигде оно не дало о себе так знать, как в изучении Достоевского,— по той, очевидно, причине, что по сплетению несовместимых духовных, душевных, просто житейских свойств он резко выделяется на фоне всей мировой литературы.
Ночью темной и глубокой
Люди спать хотят.
Мимо Африки далекой Журавли летят.
Спи, малыш!
Чего бояться?
Звери спать легли.
Ты уснешь — тебе причисятся
Эти журавли.
Как летят они куда-то Ночью.
Утром. Днем.
Как идут вперед солдаты, Итальянские солдаты
Ночью. Утром. Днем.
Имя Константина Георгиевича Паустовского (1892—1968) широко известно. Притягательность его рассказов, повестей и романов не убывает с течением лет. В статьях, ученых трудах и мемуарах воссоздается облик этого замечательного художника, ревностного эмпицитива сокровищ мировой культуры и славы ее творцов, знатока родной природы. За страницами его прозы — своеобразие личности, неповторимость времени. 1
Между первой из найденных ранних публикаций К. Паустовского, небольшим этюдом «На воде» (1912), и последними работами прославленного писателя пролегла более чем полувековая историческая полоса.
Литература наша находится теперь в состоянии кризиса: это не подвержено никакому сомнению. По многим признакам заметно, что она наконец твердо решилась или принять дельное направление и недаром называться «литературою», или, как говорит у Гоголя Иван Александрович Хлестаков, смертно окончить жизнь свою 1.
Последнее обстоятельство, прискорбное для всех, было бы очень горестно и для нас, если б мы не утешали себя мудрою и благородною поговоркою: все или ничего! В смиренном сознании действительной нищеты гораздо больше честности, благородства, ума и мужественного великодушия, чем в детском тщеславии и ребяческих восторгах от мнимого, воображаемого богатства. Из всех дурных привычек, обличающих недостаток прочного образования и излишество добродушного невежества, самая дурная — называть вещи не настоящими их именами.
Но, слава богу, наша литература теперь решительно отстает от этой дурной привычки, и если из кое-каких литературных захолустий раздаются еще довольно часто самохвальные возгласы, публика знает уже, что это не голос истины и любви, а вопль или литературного торгашества, которое жаждет прибытков на счет добродушных читателей, или самолюбивой и задорной бездарности, которая в своей лености, апатии, в своем бездействии и своих мелочных произведениях думает видеть неопровержимые доказательства неисчерпаемого богатства русской литературы 2.
Именно через Гейне многим русским поэтам открылся сатирический и революционный пафос немецкой поэзии,— и эта традиция была подхвачена в первые же годы советской власти, когда силами ведущих поэтов тех лет была создана антология «Немецкая революционная поэзия».
И в последующие годы советские поэты-переводчики внесли немалый вклад в дело познания немецкой поэзии, впервые открыв нашему читателю целые ее пласты. Новым свидетельством этой старой любви должен стать предлагаемый читателю сборник «Из немецкой поэзии. Век Х — век ХХ», смысл которого — показать одну из стержневых традиций немецкой литературы.
Несмотря на большие перемены, которыми были насыщены прошедшие сорок лет, она представляет собой нечто целое, так как мысль автора не изменилась ни в чем существенном. Может ли это служить утешением? Отчасти да, но, разумеется, более важно содержание самой мысли. Хороша ли она, заслуживает ли сохранения — вот главный вопрос.
То постоянство, которое читатель заметит в этой книге, от первой ее буквы до последней, вытекает из убеждения в благотворности общей системы идей, принадлежащей марксизму, понятому в духе Ленина. Это убеждение позволяет мне воскресить дела давно минувших дней без особой краски стыда. Никто не вправе претендовать на монополию марксистской истины, но сохранить верность такому знамени, с моей точки зрения, большая честь.
Первая из книг, заглавие которых выставлено в начале этой статьи, заключает в себе оборыш стихотворений талантливого Полежаева и не заслуживает никакого внимания. Это явно или спекуляция на имя, или следствие необдуманного дружеского усердия к покойному автору. Тем не менее мы рады появлению этой книжки, потому что она дает нам удобный случай поговорить о Полежаеве как о поэте вообще и сделать критическую оценку всей его поэтической деятельности 3.
Слава дается людям гением и не зависит ни от каких случайных отношений. Против нее бессильны предубеждения, зависть и злоба. Они даже служат ей, стараясь уничтожать ее, и если им удается иногда помрачить ее лучезарный блеск, то не более, как на минуту, и для того только, чтоб она явилась еще лучезарнее: так солнце является в бóльшем блеске, когда пройдут мимо застилавшие его облака, а они не могут же не проходить мимо его! Время всегда на стороне «славы», и, опираясь на него, она торжествует даже над самим временем.
Давно уже критики сделалась потребностию нашей публики. Ни один журнал или газета не может существовать без отдела критики и библиографии; эти страницы разрезываются и пробегаются нетерпеливыми читателями даже прежде повестей, без которых никакое периодическое издание не может держаться и при самой критике 1.
Что означает это явление? — Отвечаем утвердительно: оно есть живое свидетельство, что в нашей литературе настает эпоха сознания. «Но,— скажут нам,— предмет сознания есть явление, и потому всякое явление предшествует сознанию, а всякое сознание есть, так сказать, следствие явления; что же мы будем сознавать? Неужели наша литература так богата, что мы уже доходим до необходимости перечитать, переметить и переценить ее сокровища? Неужели мы столько насладились ее избытками, что для нас наступает уже время другого наслаждения — сознания первого наслаждения?
Вот текст со второй картинки полностью, слово в слово (без тире в ISBN — в тексте нет ISBN, разделения между буквами убраны, знаки препинания сохранены; верхняя цифра 1 после слова «проблем» оставлена как в оригинале): Историческая преемственность — объективная закономерность культурного и, в частности, литературно-художественного развития общества.
Правильное научное освещение этой закономерности является необходимым условием для успешного сознательного воздействия на процесс художественного творчества. Важность проблемы литературной преемственности, или — в более употребительной ныне формулировке — проблемы традиций и новаторства, объясняется тот факт, что она привлекает к себе большое внимание писателей, критиков, литературоведов.
Боже мой, до чего же скучны и противны показались ему теперь его прежние занятия и знакомства! До сих пор он почти не бывал в обществе женщин своего круга. Он называл их «скромными женщинами». Эта добродетель, коей они, будем надеяться, обладали, не возмещала в глазах мистера Фокера отсутствия более веселых качеств, которых было лишено большинство его родных и которые он находил за кулисами, у молоденьких актрис. С матерью, пусть доброй и певной, ему было неинтересно; с кузинами, дочками почтенного графа Рошервиля, он смертельно скучал.
Одна из них была ученая женщина и увлекалась геологией; другая была лошадница и курила сигары; третья была привержена Низкой церкви и высказывала неприлично еретические взгляды касательно религии — так, по крайней мере, утверждала четвертая, которая, со своей стороны, держалась самой что ни на есть Высокой церкви, в чулане при своей спальне устроила молельню и круглый год постилась по пятницам. Уговорить Фокера ездить к ним в Драммингтон стоило неимоверных трудов.