Современного читателя, привыкшего воспринимать и ценить в «Войне и мире» прежде всего и больше всего высокую поэзию народной жизни в изображении величественного исторического испытания в картинах «войны», глубочайшую поэзию душевной жизни — в картинах «мира», может поразить одна нота, по-разному варьируемая, но одинаково несомненно присутствующая у публицистов и критиков 60-х годов самого разного толка, оценивавших книгу Толстого: очевидцы возникновения одного из величайших произведений мирового искусства очень остро ощущали наличие в нем критического начала.
Было бы крайне неосторожно, скажем, поверить на слово А. С. Норову, написавшему резкий отзыв на книгу Толстого «с исторической точки зрения и по воспоминаниям современника», что им двигало «оскорбленное патриотическое чувство».