В статье исследуется музыкализация модернистской художественной прозы, отобразившая такие тенденции, как кризис языка и мимесиса, стремление к абстракции и нонфигуративности. По мере редукции предметного мира возрастает роль плана выражения и саморефлексии формы. Музыка становится для модернистов тем языком, который позволяет выразить утопическое, незримое и (не)возможное. Культурный пессимизм, «ужас перед историей» (М. Элиаде) повлияли на освоение абстрактных, универсально-архетипических моделей мира и человека. Музыка была воспринята Дж. Джойсом, В. Вульф, Г. Гессе, Т. Манном, Х. Волльшлегером, Т. Бернхардом и другими модернистами как инструментарий, с помощью которого можно попытаться избыть абсурд бытия. Восприимчивость читателя и исследователя к медиальным кодам позволяет обнаружить в подражании модернистского романа музыке не только экстравагантность авторской фантазии, но и разоблачение референциальной иллюзии, а также тенденцию к перформативности. Новизна исследования состоит в уточнении типологии музыкально-литературного диалога, а на историко-литературном уровне - в выявлении семиотических, эпистемологических и поэтологических оснований модернистской квазимузыкальной прозы, разработавшей на пути деконструкции буржуазного романа собственные эквиваленты музыкальных приемов и стилей. В качестве примера музыкальной прозы рассматривается роман австрийского писателя Томаса Бернхарда «Известковый завод» («Das Kalkwerk», 1970). Он интерпретируется как итог творческой эволюции автора от лирики, подражающей барочному стилю и мироощущению, к экспериментальной поэзии и прозе и, наконец, к прозе с усложненным синтаксисом, подражающим романтической фразировке. Полифоническая структура прозы Бернхарда, ее строгий, абстрактный композиционный рисунок интерпретируются как модернистские приемы упорядочения хаоса бытия.
В творчестве Новалиса реакция немецкого романтизма на Просвещение была цивилизационной: негативами германского мира явились как французская монархия, так и республика. Лежащая в основе такой оценки философская позиция Новалиса развивала концепцию национальной культуры, которую движение «Буря и натиск» во главе с Й. Г. Гердером противопоставило французскому классицизму XVII–XVIII вв. Это подразумевало два типа культуры в Европе. Актуальным видится вопрос об исторических предпосылках такого взгляда. В гердеровском понимании культура народа формируется психологическим освоением природы в мифе и фольклоре, закрепляемым в языке. «Органичность» культуры делает ее исторически непрерывной, связывая фольклор с поэзией Средневековья и Нового Времени задачей личного и коллективного диалога с природой. Это скрепила фигура ученого мага Фауста, выбранная штюрмерами и Гете героем «шедевра», суммирующего национальный поэтический путь. Новалис возвел католицизм к культу земли, с которой коллективное «я» соединяла магия. Институтом такого соединения он видел «идеальную» Пруссию, чьих граждан объединяет самопознание в зеркале другого, а монарх объединяет народ и природу в качестве эзотерического мэтра. Французские же монархия и республика разъединяют народ, культивируя личный и сословный эгоизм. Й. Г. Фихте исторически обосновал взгляды Новалиса тем, что германские франки, подчинив Галлию, заговорили на местном диалекте латыни – чужом для них и галлов и потому не связывающем с природой. Предпосылки позиции Фихте обозначили Ж. Ле Гофф и Л. Карсавин, констатировавшие появление в результате римского завоевания Европы двух типов культур. Для национальных, сохранивших свои языки, а с ними – связь с доримскими мифологией и фольклором, привнесенные античная норма и христианство стали формами саморазвития. А для вновь возникших единств к западу от Рейна они стали фундаментом культурной конвенции.