Статья: КОСТРОМСКОЙ КВАКЕР - ОСТАФЬЕВСКОМУ СТАРЦУ: НЕОПУБЛИКОВАННЫЕ ПИСЬМА Ю. Н. БАРТЕНЕВА КН. П. А. ВЯЗЕМСКОМУ (2025)

В 1920-е годы в советском литературоведении шла активная полемика об основных принципах перевода художественных текстов. Сейчас уже хорошо известны первопроходческие работы М. Алексеева, А. Фёдорова, А. Смирнова и др. В их тени остались теоретические разработки поэта, филолога и переводчика Александра Ильича Ромма (1898-1943), представленные им в докладе в ГАХН весной 1925 г. Благодаря сохранившимся в архиве писателя черновикам и тезисам этого выступления можно попытаться восстановить его оригинальный взгляд на проблему художественного перевода, во многом предвосхитивший достижения русской и западной транслатологии ХХ в.

В центре статьи - творчество и личность аррасского трувера Адама де ла Аля, в частности, - его пьеса «Игра в беседке». Особое внимание уделяется проблеме автобиографичности произведения и тому, как в нем пересекаются образы поэта и созданного им персонажа. Исследуется также культурный и исторический контекст XIII в., в котором творил Адам, - город Аррас и литературное братство Пюи, частью которого он являлся. Авторы рассматривают Пюи не как строгую академию, а как творческое пространство с элементами карнавала и иронии. Важной частью анализа становится жанр жё-парти - поэтические дебаты, в которых Адам активно участвовал. Внимание уделяется противоречивым взглядам трувера на любовь и жизнь, представленным в его жё-парти и «Прощании», и тому, как они отражают смену культурных парадигм. В конечном итоге статья рассматривает возможность полного отождествления реальной биографии автора с его литературными персонажами и подчеркивает художественную условность любых автобиографических элементов в его произведениях.

Предмет статьи - прологи к «Роману о Бруте» - стихотворной хронике истории Британии, созданной в XII в. нормандским поэтом Васом, - и к среднеанглийскому переложению этого текста - поэме «Брут», написанной Лайамоном в начале XIII в. Пролог к «Роману о Бруте» рассматривается с точки зрения того, как отражены в нем перешедшие в Средние века из риторической теории Цицерона понятия benevolentia (благосклонность аудитории), attention (внимание аудитории) и docilitas (восприимчивость аудитории), составляющие части exordium (начало речи, введение). Текст Васа вписывается в традицию средневековых прологов и анализируется на предмет соответствия ожиданиям от вступления к историческому тексту. Пролог к «Бруту» интерпретируется как пример так называемого аристотелевского пролога и сопоставляется с текстом Васа для выявления сходств и различий. Особое внимание уделено топосам, встречающимся в прологах обоих авторов, рассматривается восприятие ими истории, категории «правды», а также роль источников в обоих текстах. Показано, в чем Лайамон следует за своим предшественником Васом, а в чем отходит от него.

В романе Толстого «Война и мир» указание на знамение кометы (наблюдаемое Пьером Безуховым) носит символический характер. Оно сближает, в ключе буддизма, психическое (психологическое) с космическим - т. е. сближает сознание, душу (относящиеся к человеку как историческому существу) с мировым целым (с природой, с «естественной» стихией жизни). Благодаря этому приобретается намек на объективность, полемически противопоставленный критике «суеверий» просветителями и Свифтом в частности. Условное отождествление кометы с образами Пьера Безухова и Наташи Ростовой корреспондирует текстам Пушкина («Портрет») и Аполлона Григорьева («Комета»). Оно призвано усилить в образах толстовских персонажей начала «естественности», «природности», но и «беззаконности», по-особому связанных с мировой космической жизнью, с обновлением физического и исторического космоса в целом. В конечном счете мотив кометы оказывается соотнесен с одним из главных толстовских мотивов - мотивом сугубо личностного обновления, но отзывающемся также в трансформации внешнего мира.

Предметом исследования в статье являются функции репрезентации евангельского текста и его роль в актуализации авторской позиции в драме «И свет во тьме светит» Л. Н. Толстого. Начиная с заглавия, цитата из Евангелия выполняет роль интертекста, а текст драмы строится как «диалог» евангельского текста и авторского нарратива. Толстой обращается к евангельским реминисценциям, образам, сюжетным интерпретациям, которые выполняют функции выражения позиции автора и характеристики героев. Актуализация темы службы / служения и библейская символика отца и сына смыкают драматический текст с повестью «Хозяин и работник», но в драме Толстой размышляет о возможности абсолютного приложения к жизни евангельских законов. Самоумаление Сарынцева до слуги и стремление отказаться от имущества сближают его с героями других толстовских незаконченных пьес («Петр Хлебник», «Драматическая обработка легенды об Аггее»). Петр Хлебник и пан, в отличие от Сарынцева, приводят свою жизнь в соответствие со своим новым миропониманием, однако их праведная жизнь показана схематично. Незавершенность драм может быть обусловлена пониманием писателя невозможности претворения идеала в реальной жизни.

Статья посвящена исследованию медицинской темы в Житии Иосифа Волоцкого, составленном неизвестным книжником. Анонимный агиограф, которого принято отождествлять с сербским книжником Аникитой Львом Филологом, активно использует медицинскую лексику и связанные с врачеванием образы в агиографии волоцкого игумена. В Житии разворачивается образ преподобного Иосифа как духовного врача, исцеляющего не только монахов обители и пришедших к преподобному за помощью людей, но и страну от еретического учения, что особенно важно в контексте распространения запрещенных знаний на рубеже XV-XVI вв. Для неизвестного автора принципиального антагонизма между мирской медициной и духовным целительством нет, что связано с произошедшим в XVI в. пересмотром традиционной системы взаимоотношений между членами оппозиции «духовное целительство» - «мирское врачевание». В то же время повышенный интерес к медицине может быть связан с декларацией значимости социальной роли церкви в иосифлянской среде.

Работа посвящена выяснению особенностей изображения человека в Житии Иринарха Ростовского, которое входит в круг произведений о Смутном времени начала XVII в. Показано, что в Житии сочетается агиографическая повествовательная модель и новые приемы создания образов действующих лиц. С одной стороны, используются традиционные житийные топосы для изображения святого Иринарха как человека идеального, великого, получившего от Бога миссию спасти русское государство от бедствий. С другой стороны, введение в повествование исторической реальности и бытовых деталей, освещение проблемы пьянства, обнищания монастырей и неправедной жизни иноков в начале XVII в. отчасти нарушает каноны агиографического жанра и показывает «мирские», далекие от идеала монашества черты Иринарха как самого простого человека: его нерешительность, слабость и неспособность выполнить божественное поручение. Кроме того, при объективном реалистичном описании интервентов и монахов в Борисоглебском монастыре происходит индивидуализация второстепенных персонажей, что нарушает однобокое описание зла и строгое разделение персонажей на положительных и отрицательных.

В статье рассматриваются пушкинско-дантовские реминисценции и ассоциации, главным образом в таких стихотворениях Иосифа Бродского, как «Стихи в апреле», «Менуэт». Кроме того, исследуются как поверхностные, так и глубинные значения этих ассоциаций, выводящие на понимание особенностей художественного мышления Иосифа Бродского в целом. Рассматриваются также трансформации мотивов пушкинского «Пророка» в стихотворении «Строфы», обусловленные событиями личной жизни поэта, и интерпретируется заключительная глава цикла «Новые стансы к Августе» как декларация поисков собственного поэтического языка.

В статье предпринимается попытка анализа стихотворения Бродского «Облака». Возвышенная и проникновенная манера, отличающая это стихотворение, не вполне типична для автора. Сочетание сплошной рифмовки и краткости строк ведет к насыщенности текста звуковыми параллелями. Другие звуковые повторы не связаны со структурой стиха: это парономазии и вокалические серии. В описании облаков заметны две родственные особенности: изменчивость, протеичность (перетекание одной формы в другую) и гибридность (парадоксальное сочетание разных форм). Семантический компонент словесного стиля предполагает многочисленные переклички слов и контекстов по значению. В нескольких случаях в тексте можно предположить знаки in absentia, опосредующие связь между двумя словами контекста: к одному из них такой элемент близок по смыслу, к другому - по звуку (например, как среднее между «гранит» и «рубеж» можно предположить «граница»). Такие случаи - дополнительное средство создания звукосмыслового единства текста. Статья включает также отдельные комментарии к некоторым относительно темным местам стихотворения.

В статье рассматривается принадлежащая ряду литературоведов трактовка стихотворения Иосифа Бродского «На смерть Жукова» как выражающего неоднозначное отношение автора к герою и якобы содержащего саркастические и иронические элементы. Доказывается, что «На смерть Жукова» является именно данью признательности Жукову как полководцу, внесшему решающий вклад в победу в Великой Отечественной войне. Особенности поэтики стихотворения в целом объясняются подражанием стихотворению Г. Р. Державина «Снигирь», написанному на кончину Суворова. Написание поэтической эпитафии маршалу может быть объяснено помимо желания выразить признательность еще рядом причин. Стихотворение - отражение осмысления автором своего социального значения и социальной роли как поэта, претендующего быть своего рода собеседником власть имущих. Кроме того, Бродский, видимо, решал чисто литературную задачу: создать новый вариант торжественного стихотворения в традиции погребальной элегии и оды на современном материале и с абсорбированием современной, в том числе советской, официозной лексики. То есть выполнял поистине трудную задачу, преодолев сопротивление этого материала.