This article offers a transcription and translation, as well as a commentary, on P. Mich. inv. 5594. The papyrus is believed to date from the fourth century A. D. The origin and provenance of it are unknown. The papyrus is damaged in some places, so lacunae in the text or poorly readable places are restored in accordance with the formulas and word usage on the papyri, which is always explained in the commentary. The beginning of the papyrus has been lost but the formulas at the end of it (Ἀσπάσῃ κατ̣ ’ [ὀνό]ματα… καὶ ἔ̣ρ̣ρωσό μοι) and address on the verso of the papyrus indicate that it is obviously a private letter in which a certain Lucius writes to Plution. The Nomina Sacra (θ(εο)ῦ ἐν κ(υρί)ῳ; κ(ύρι)ος) regularly repeated in this letter suggest that it was written by a Christian to a Christian. The context of the letter and the definitions pertaining to Plutio on the verso (πρεσβύτερος καὶ ὁμολογητής) suggest that the relationship between Lucius and Plutio is that of a dependent and his patron where the Lucius is being supported by a superior in age or status. As is often the case, a scrap of letter details only a moment in someone’s life, leaving us only to speculate on the context and the whole picture
This paper offers an analysis of similar and parallel developing projects of creating a true philosophy by the disciples and followers of Origen and Plotinus. Two texts permeated by the eulogy of the scholarch are analysed: Gregory the Wonderworker’s The Address of Thanksgiving to Origen and the Life of Plotinus by Porphyry. Gregory was a student of Origen, while Porphyry attended his school long enough to become familiar with the doctrine, teaching methods and personality of the scholarch. The author establishes the structural, thematic and lexical similarity of both texts. The text by Gregory the Wonderworker, chronologically earlier, was a pushing away point for Porphyry in creating an image of the ideal scholarch in the person of Plotinus. This is confirmed by the structural and lexical contrast in the portrayal of Plotinus in Vita Plotini and Origen in the passage preserved by Proclus (Procl. In Tim. I.63. 29–33). In particular, the negative image of Origen in Vita Plotini 13. 10–17 is echoed by the figure of Thaumasius, dissatisfied with the protracted dispute between Plotinus and Porphyry, which rarely draws the scholars’ attention. Nowhere else mentioned, Thaumasius appears as a marginal figure: either he himself was interested in general statements and wanted to hear Plotinus speaking in the manner of a set treatise (trans. Armstrong), or he wanted Plotinus to “faire une conférence suivie et propre à être écrite” (trans. Bréhier). The author hypothesises that it is not a proper name but a nickname. The author suggests that Thaumasius is not an accidental participant in a specific episode of the Neoplatonists’ school life but the philosophical rival of the Neoplatonists, theologian Origen, ironically presented in an unattractive manner. Thus, the deliberately constructed episode with Plotinus and Thaumasius is a polemical jab at Origen’s followers, who put forward a programme of philosophical renovation alternative to the Platonic, and the very depiction of Plotinus as a ‘divine man’ (θεῖος ἀνήρ) responds to the image of Origen painted by his followers. The supposed allusions in Vita Plotini 13. 5–17 testify to the openness of the Roman Neoplatonic school to the already-formed Christian version of philosophy. For this reason, Porphyry chose to portray a situation in which Plotinus showed attention and patience in interpreting difficult philosophical questions for three days. In contrast, Origen, in a similar situation, showed impatience and irritability
This paper examines the form διεπρήστευσε, obelized in the editions of Herodotus. There have been two ways of interpreting the form: some scholars have taken it to refer to an act of speech, while others have sought here a verb of motion. Both groups of scholars proposed a variety of conjectures, some of them addenda lexicis and none of them commanding immediate acceptance. After a review of various solutions that have been proposed to-date, this paper argues in favor of retaining the reading of the paradosis and analyzing (-)πρηστεύω as a verb of quick motion. The verb is argued to be an Ionic colloquialism (or even Herodotus’ own Augenblicksbildung), derived from the root of πίμπρημι in its original meaning ‘to blow’ (of which ‘to burn’ is a secondary development) via an agent noun πρηστήρ / *πρήστης, cf. μνηστεύω ‘woo’: μνηστήρ ‘suitor’ or δυναστεύω ‘hold power’: δυνάστης ‘person with power’. The proposed translation ‘blasted, dashed’ is supported by typological parallels for the semantic development ‘to blow’ → ‘to move (impetuously)’, such as Old English blǽstan ‘to blow; to move impetuously’ or Russian dut’ ‘to blow; to dash, to rush’. Interestingly, Hittite (parip) parāi-, the cognate of Gk. πίμπρημι, may show the same semantic development: ‘to blow’, ‘to ignite fire by blowing’ > ‘to move swiftly’.
In Antiphon’s speech “Prosecution of the Stepmother for Poisoning”, one of emphasized motives is the opposition between, on the one hand, the author of the criminal plan and organizer of the murder, and on the other hand, the immediate executor. The accuser claims that his stepmother plotted to kill her husband and deceived a female slave into adding poison to his wine. The slave was executed as the murderer, but the accuser seeks to prove that the true guilt lies with the stepmother, as she conceived the crime. The manuscript text (20) reads a participle χειρουργήσασα, ‘the one who enacted’, attributed to the stepmother. Friedrich Blass, in his 1871 edition, transposed the words καὶ χειρουργήσασα, referring them to the slave who poured the poison into the wine, believing, as she was told by the accused, that it was a love potion. By doing this, Blass emphasized the distinction between the plan and its execution. Almost all editors accepted this rearrangement. At the same time, some scholars prefer the manuscript reading. Reiske, supported by Maetzner, suggested a literal understanding of the participle, ‘the one who prepared the poison’. Wilamowitz considered χειρουργήσασα a rhetorical exaggeration. Adelmo Barigazzi and Ernst Heitsch understood the participle attributed to the stepmother in the manuscripts as a way to shift the entire responsibility for the murder — both the criminal idea and its execution — onto the stepmother. Here I present arguments in favor of the manuscript reading and variants of interpreting its meaning
This article is devoted to the history of stylometry and its development at an early stage. Stylometry is an applied philological discipline that considers style as a set of quantitative parameters. Stylometry arose on the material of classical studies. Using the example of the most reliable and authoritative stylometric method to date — Burrows’ Delta — the advantages and disadvantages of this type of analysis are examined. The genesis of the term “stylometry” is established. In the seminal book of G. Martynenko “Fundamentals of Stylometry” it is indicated that it was coined by the German classical philologist W. Dittenberger. The study reveals that the term “stylometry” actually existed in the 19th century in the meaning of ‘the art of measuring columns’, and it is not used in Dittenberger’s works. This term was introduced by W. Lutoslawski, who tried to solve the problem of periodisation of Plato’s dialogues. It turns out that “stylometry” was first used in a new meaning on May 21, 1897, during a report by W. Lutoslawski at the Oxford Philological Society. In Russia, the term first appears in a review in 1898 in the form стилометрия, and in Morozov’s 1915 article in the form стилеметрия, which became widespread in the Soviet academic community
В статье рассматривается малоизученный в науке вопрос о воспроизводстве кадров по классической филологии в Петроградском/Ленинградском университете в конце 1910-х — 1920-е гг. Материалами служат в основном архивные делопроизводственные документы и изданные в исследуемый хронологический отрезок «Обозрения преподавания» Ленинградского университета. Изучение эволюции отдельного направления подготовки позволило отказаться от наметившейся в постсоветской историографии тенденции создания образа дореволюционного поколения ученых только как жертвы политики большевиков и продемонстрировать стратегии приспособления профессоров «старой» школы к новой действительности, в которой наука о классической древности потеряла государственную поддержку. Выявляется стремление старшего поколения адаптировать свои представления о системе подготовки кадров по классическим дисциплинам и педагогический опыт к изменяющимся условиям. Даже сложившаяся веками система изучения на университетских занятиях древних авторов при необходимости позиционировалась как «инновационный» бригадно-лабораторный метод обучения, который навязывался Наркомпросом. До 1927 г. за многочисленными отделениями, циклами, уклонами удавалось сохранять в общих чертах прежний подход к подготовке филолога-классика, который зиждился на комплексном характере антиковедческой дисциплины. В статье выявлен ряд тенденций в высшей школе 1920-х гг., повлиявших на состояние образования по классической филологии. Введение так называемых «общественных дисциплин», удельный вес которых в программах обучения постоянно рос, привел к сокращению дисциплин профессиональных. В последнюю треть 1920-х гг. под лозунгами борьбы с «многопредметностью» происходило сворачивание узких специализаций. В 1928 г., с началом «культурной революции», возобладала ориентация на подготовку кадров с практическими навыками
Выход в свет первого тома сочинений А. С. Пушкина в 1899 г. побудил филолога-классика Виктора Карловича Ернштедта перечитать его лицейскую лирику, насквозь пронизанную античными мотивами. В философической оде Пушкина «Усы», написанной в 1816 г., он обратил внимание на строчку «где драмы тощие Клеона?» и посвятил ей небольшую заметку, которая впервые публикуется и комментируется. В ней В. К. Ернштедт высказал остроумную догадку о том, что Пушкин имел в виду малоизвестного древнего драматурга Клеофонта, но по ошибке написал имя известного политика Клеона. В. К. Ернштедт задается вопросом, из какого источника поэт мог знать о Клеофонте. Сведения о «Поэтике» Аристотеля, где встречается имя Клеофонта, лицеисты могли почерпнуть из первого тома труда Ж. Ф. Лагарпа «Лицей, или Курс древней и новой литературы» — настольной книги в преподавании литературы в Царскосельском Лицее. Однако имя Клеофонта здесь не встречается, нет его и в дидактическом сочинении Н. Буало-Депрео «Поэтическое искусство», доступном лицеистам на языке оригинала и в русском переводе. Филолог-классик переоценил культурный багаж поэта-лицеиста, обширность и глубину лицейского образования. Много позже пушкинисты установили, что под именем Клеона скрывался современник А. С. Пушкина — посредственный поэт А. А. Шаховской. В. К. Ернштедт подошел к тексту Пушкина с позиций филологаклассика, недооценив культурный контекст эпохи. Но его ошибка сама по себе весьма примечательна, а поставленные им вопросы говорят о его намерении продолжить исследование и показывают направление будущих поисков
This article deals with the question of possible reasons for Conrad Gessner quoting an aphorism from Julian the Apostate’s letter (Ep. 23, to Ecdicius, prefect of Egypt) under the name of Marcus Aurelius in the preface to his Bibliotheca universalis, the first European universal bibliography (1545). Basing on the articles in Bibliotheca devoted to the above-mentioned authors, we can conclude that Gessner was directly acquainted with Julian’s letters (he obviously relied on the collection of Greek letters published by Aldus Manutius in 1499 under the title Epistolae diversorum philosophorum, oratorum, rhetorum), whereas no texts of Marcus (including fragmentary ones) were available to him by 1545. The topic of the search for a library and the question of how to treat the books written by religious opponents, which occupy a central place in Julian’s letter to Ecdicius, must have attracted Gessner’s attention, especially since the solution proposed by Julian turned out to be consonant with Gessner’s thoughts expressed in Bibliotheca. Thus, the false attribution of the quotation, undoubtedly deliberate, was, on the one hand, to prevent possible reproaches from conservative readers for quoting an anti-Christian author, and, on the other hand, to draw attention of a competent reader to Julian’s text
В статье представлен текстологический и компаративный комментарий к встречающимся в романе Д. С. Мережковского «Смерть богов. Юлиан Отступник» цитатам из эпических поэм Гомера: к Il. 5, 83 (дана на греческом языке с русским переводом) и к Od. 14, 57–58 (только в русском переводе). Анализ черновиков русского писателя позволяет установить, что эти стихи и их переводы были заимствованы через текстыпосредники. Результаты сопоставления содержащих гомеровские строки мест (в романе, исторических источниках, а также в произведениях Й. фон Эйхендорфа, Г. Ибсена, Ф. Дана, Г. Видала, привлеченных в качестве дополнительного материла для сравнения) и анализа их роли в архитектонике первой части трилогии «Христос и Антихрист» демонстрируют, как Мережковский, изменяя форму и значение употребленных цитат, включает их в художественную структуру своего произведения. Гекзаметр Il. 5, 83 обретает смысл мистической словесной формулы и становится центральным элементом фрактальной по своему типу (многократно воспроизводящей три фазы инициации) сюжетной системы, которая передает становление Юлиана как императора-отступника. Стилистический акцент этого стиха может быть определен как один из источников образности произведения Мережковского: русские варианты, соответствующие греческому πορφύρεος, и семантически связанные с ними лексемы употреблены здесь подобно тому, как это прилагательное использовано в «Илиаде», и проявляются в ключевых эпизодах. Стихи Od. 14, 57–58, концентрирующие общие для греко-римского язычества и христианства ценностные темы, также обретают дополнительное значение, поддерживая разрабатываемую с первых глав линию сопоставления Юлиана со стремящимся на родину Одиссеем
В статье рассматривается вопрос заимствований в латинском тексте «Слова похвального Елисавете Петровне» М. В. Ломоносова. Так как М. В. Ломоносов получил прекрасное образование в Славяно-греко-латинской академии, где познакомился с трудами великих античных авторов, он мог осознанно или неосознанно подражать им при написании текстов на латинском языке. Что касается «Слова», источниками некоторых идей для М. В. Ломоносова уже были признаны Цицерон и Плиний Младший, в данной статье этот тезис также дополняется некоторыми лексическими параллелями. На этом фоне особенно интересны заимствования из «Героид» Овидия, представляющих собой поэтические послания влюбленных героинь мифов, а не ораторское произведение. В качестве источников латинского варианта «Слова» М. В. Ломоносова можно выделить два эпизода (Ov. Her. 6, 11; 7, 69–70), которые иллюстрируют известные и запоминающиеся мифологические образы: Ясона, сеющего зубы дракона в целях получения золотого руна, и Дидоны, совершающей самоубийство из-за разлуки с Энеем. При этом Овидий в Her. 6, 11 использует глагол adolesco, а М. В. Ломоносов переводит русский текст «Слова», используя глагол adoleo. Хотя в случае «Слова» жанровая природа «Героид» делает эту работу менее подходящей для подражания, чем речи Цицерона и «Панегирик императору Траяну» Плиния, заимствованные образы выглядят уместно в тексте М. В. Ломоносова, тем более что они являются результатом длительного интереса М. В. Ломоносова к этому произведению: М. В. Ломоносов приобрел издание Овидия еще при обучении в Марбурге, а некоторые фрагменты «Героид» переводил для «Краткого руководства к риторике», опубликованного за год до написания «Слова»
This piece studies the Portuguese version of the so-called Notarial Latin, the Latin of medieval documents. The author briefly overviews the reasons why these written records have been scarcely explored — the low availability of texts, the unreliability of existing editions and the perception of Notarial Latin as a corrupted language. The chronological framework of Notarial Latin, its correlation with Late and Medieval Latin and its sociolinguistic peculiarities are described. It is suggested to primarily focus on the morphosyntax of Notarial Latin. The results of the analysis of eighteen texts created between 1033 and 1183 are then presented followed by the analysis of various deviations from the grammatical norm of Latin caused by the interference of Galician-Portuguese. In nominals, there is a violation of the norms for the use of some prepositions (foremost, the preposition de). The case system generally remains. In the verb system, the regular use of Latin Futurum II in the function of the Portuguese Futuro de Conjuntivo which developed on its basis is evident. However, contrary to expectations, there are practically no traces of Romance verb analyticity. On the syntactic level, there is a tendency towards the SVO word order. The frequent cases of Romance interference indicate supposedly the most profound transformations that took place during the formation of Galician-Portuguese from vernacular Latin. It is concluded that the study of Notarial Latin is promising for a contrastive typology of Latin and Romance languages
In Roman literature the negative image of a stepmother exists at least from the Late Republican times onwards. The Roman authors underline the cruelty of stepmothers and their mistreatment of stepchildren. Sometimes the amorous stepmother wants to seduce her adult stepson and, after the latter repudiates her love, begins to victimize him. In Latin declamations the noverca is often presented as a venefica who, motivated mainly by quarrels over inheritance, aims to poison her stepson (or sometimes husband; in this case she tries then to shift the blame onto the stepson). Cicero, when in 66 B. C. he defended in the court a Roman knight A. Cluentius Habitus, exploits these negative stereotypes extensively. One of the main characters in his speech Pro Cluentio is the mother of his client, Sassia, who, according to Cicero, is the true soul of the accusation against Cluentius. Cicero presents Sassia not as a mother, but as a saeva noverca who hates her own son and wants to destroy him. The skilful use of these (and some other) stereotypes, which were undoubtedly shared by a large part of Cicero’s audience, as well as corresponding literary topoi probably contributed significantly to the success of Cicero’s defence.