Plutarch cited Simonides’ elegy with toponyms Corinth and Ephyra as proof that Corinthians had participated directly in the battle of Plataea (Plut. De malign. 872D–E). Though several places in Greece bore the name Ephyra (Strab. 8, 3, 5), a number of features in Simonides’ text allows us to identify Ephyra with Corinth, but the juxtaposition of two names of the same city needs to be explained. On the one hand, Ephyra could denote a territory adjacent to Corinth, but it is difficult to localize it; attempts were made to identify the historical Ephyra with one of the settlements of the Mycenaean period in the vicinity of Corinth (Korakou and Aetopetra). On the other hand, several sources mention the fact that Ephyra could be used as the ancient name for Corinth, and Aristarchus remarked that in Homer Corinth was called Ephyra in the characters’ speeches (i. e. by Glaucus); to be sure, in literary texts, and especially in poetry, the toponyms Ephyra and Corinth are virtually interchangeable. It thus seems probable that Simonides mentioned Ephyra as the ancient name of Corinth, implying by the use of this toponym, as well as by the mentioning of Glaucus, that the Corinthians who fought at Plataea were equal in prowess to the Homeric heroes
Der Vergleich des hebrä ischen Originaltextes 1. Sam. 19, 11 –17, wo die Episode mit dem Trick der Saulstochter Michal vor den Boten Sauls erzä hlt wird, mit dem entsprechenden Passus der Septuaginta-Übersetzung (1. Regn. 19) zeigt einen krassen Unterschied: Statt des masoretischen Ausdrucks, der gewöhnlich als ‘Ziegen-Haargeflecht’ oder ‘Ziegenfell’ übertragen wird (העִ זִּים כְּ בִ יר ) steht im griechischen Text ἧπαρ τῶν αἰγῶν, ‘Ziegenleber’. Die Entstehungsgründe dieser Merkwürdigkeit sind in der Forschung schon etliche Male erkannt worden; nach F. Field mag schon Origenes das hinter ἧπαρ steckende Geschichte des Abschreibens, Lesens und Deutens des Ursprungstextes treffend rekonstruiert haben, und zwar wie ein alexandrinischer Übersetzer a. a. O. hinter כבר oder כבד ein כָבֵ ד, also ‘Leber’, erahnt. Denn der Duktus von daleth und resh (ד and ר) sah sehr ä hnlich aus, was oft Anlass zu einer Verwechselung in beide Richtungen gab. Desto bemerkenswerter ist, dass die Masoreten die Lesart vorzogen, welche nicht allein traditionsmä ßig, sondern auch sinngemä ß bessere Chancen gibt, das einheitliche Bild von den virtuellen Geschehnissen zu bekommen: Ein behaarter Gegenstand auf dem Kissen kann doch natürlich den Eindruck eines Menschenkopfes machen. Was nun die allem Anschein nach fehlerhafte LXX-Deutung betrifft, so versucht Josephus Flavius (AJ VI, 11, 3–4), welcher, wie viele hellenistisch ausgebildeten Juden (u. a. Philo und Apostel Paulus), die Bibel in der griechischen Sprache popularisierte, diese Eigenheit der Septuaginta zu untermauern, indem er damit den eigentlichen Trick Michals verbindet: Wenn sie die mit einer Hülle verdeckte Ziegen-Leber leicht anrührt, antwortet die Masse mit einer Bewegung, welche den Eindruck eines mühsam atmenden (ἀσθμαίνειν) Menschen hervorruft. So entsteht aus einem (vermeintlichen) Überschrift- bzw. Übersetzungsfehler eine witzige Deutung, welche aus der Not eine Tugend macht und die Septuaginta über hebrä isches Original zu erheben versucht
Among the examples on how not to portray a character in tragedy, Aristotle names the female protagonist of the Iphigenia in Aulis, claiming that she is drawn in violation of the principle of consistency: begging to spare her life she is much unlike her later self. Philologists stood for Euripides, charging Aristotle with a lack of intuitive understanding. Moreover, as has been pointed out, the unaffected character of Iphigenia’s behaviour could find a footing in the ample observations on human psychology Aristotle himself made elsewhere in the Ethics and Rhethoric. Certain modern scholars, however, tend to side with Aristotle. To argumentatively prove or disprove the feasibility of the change Iphigenia undergoes seems thus to be close to impossible, both psychologically and aesthetically. A thought not alien to the Poetics goes as simple as that: not all the shifts and turns, so human and so easily observed in life, should find their way into art. One supposes Aristotle all too well recognised the fact that no example would in this case prove to be free of blame, while holding that the general applicability and inherent veracity of his theory goes unimpaired by the fact that it could in principle be assailed.
В основу статьи положены архивные материалы Ленинградского института философии, лингвистики и истории (ЛИФЛИ), хранящиеся в Центральном государственном архиве литературы и искусств Санкт-Петербурга, а также неопубликованные мемуарные заметки первого заведующего кафедрой классических языков О. М. Фрейденберг. Хронологические рамки исследования — 1932–1937 гг. — время существования кафедры в составе ЛИФЛИ. Кафедра классических языков и литератур, вновь созданная в 1932 г., стала связующим звеном между дореволюционным поколением филологов и молодым, сформировавшимся в 1920-е гг. Традиционные подходы к преподаванию древних языков слились здесь с марксистскими новациями, такими как установка на «практичность», и возникло сочетание прежних индивидуальных форм исследования с новыми коллективными. Назначение О. М. Фрейденберг как на пост заведующей кафедры было вполне ожидаемо, поскольку она была подходящей фигурой для раннесоветской бюрократии. Вместе с тем во многом благодаря ее административной деятельности прерывания традиций изучения и преподавания классических языков в Ленинграде в конце 1920-х — начале 1930-х гг. не произошло: кафедра стала преемницей аналогичных учреждений, функционировавших в рамках цикла древней истории на факультете языкознания и материальной культуры ЛГУ, а также в Научно-исследовательском институте сравнительной истории литератур и языков Запада и Востока ЛГУ и в Государственном институте культуры речи. Автор также приходит к выводу, что открытие/закрытие кафедр в 1930-е гг. было следствием не только деятельности государственных структур, но и борьбы внутри научного сообщества
Статья знакомит читателя с поэмой Ф. Б. Грефе (1780–1851), ординарного академика Императорской академии наук и профессора Санкт-Петербургского университета, написанной элегическими дистихами на древнегреческом языке к 100-летию Императорской академии наук. Грефе сопроводил греческую поэму из 424 стихов авторизованным поэтическим переводом en regard на родной немецкий язык. Насколько нам известно, с 1826 г. поэма не переиздавалась и не становилась предметом исследования. В статье приводится греческий и немецкий текст пролога, эпилога и трех небольших пассажей поэмы с русским переводом и комментарием. В прологе Грефе пишет об основании Санкт-Петербурга и Императорской академии наук Петром I, воспроизводя официальную петербургскую мифологию, оформленную литературными топосами (одинокий рыбак с убогой лачугой; царь-демиург на пустынном берегу Невы; город, воздвигнутый на болоте, etc.) и формулами (сходными с пушкинскими, опубликованными намного позднее: «где прежде…, там ныне»; «из тьмы лесов, из топи блат»). В избранных пассажах говорится о палеонтологической коллекции АН, в частности о мамонте, а также о сокровищах Египетского музея Академии, о мумиях, приобретенных у Франсуа де Кастильоне. Автор исследует возможные литературные источники Грефе, описывает исторический контекст и реалии петербургской и академической жизни того времени, а также говорит об отклике на поэму Грефе в Германии
Der Aufsatz untersucht die Rezeption der Antike in der Lyrik von Alexander Kuschner. Der Dialog mit der Antike ist ein zentraler Bestandteil der Lyrik des St. Petersburger Dichters, beginnend mit seinen ersten Gedichten der 1960er Jahre. Besonderes Augenmerk wird auf die Analyse des Gedichts „Перед лучшей в мире конной статуей…“ („Vor dem besten Reiterstandbild der Welt…“, 2008) im Zusammenhang mit dem Problem der literarischen Ekphrasis gerichtet. Der theoretische Teil des Artikels verdeutlicht die Bedeutung des Begriffs „Ekphrasis“ und gibt einen kurzen Überblick über die wichtigsten Konzepte in der Literaturwissenschaft. Der Begriff tauchte in der Antike auf, wurde im 19. Jahrhundert in der klassischen Philologie verwendet und seit dem 20. Jahrhundert auf die Analyse der modernen Literatur ausgedehnt. Dabei hat sich der Umfang des ursprünglichen Konzepts und seine Anwendung erheblich erweitert. Dichterinnen und Dichter der Gegenwart nutzen die Möglichkeiten der Ekphrasis auf unterschiedliche Art und Weise. Am hä ufigsten wird der Schwerpunkt von der Beschreibung des Kunstwerks selbst auf die Beschreibung eines subjektiven Eindrucks übertragen. Die Gedichte nehmen immer hä ufiger Bezug auf Kunstobjekte ohne sie detailliert zu beschreiben. Der analytische Teil zeigt die Relevanz des ekphrastischen Prinzips in Bezug auf die verschiedenen Ebenen des lyrischen Textes. Das kulturgeschichtliche Paradigma des poetischen Bildes von Reiterstatuen, das in Kuschners Gedicht in expliziter oder impliziter Form vorliegt, wird rekonstruiert. Erlä utert werden nicht nur explizite Anspielungen auf das Marcus-Aurelius-Denkmal, sondern auch implizite Reminiszenzen, die sich nicht zuletzt auf die Gedankenwelt der Antike entscheidend prä gende Philosophie der Stoiker beziehen
Как и подобает всякому настоящему ренессансу, русское поэтическое возрождение конца XIX — начала XX в. было ознаменовано всплеском интереса к греко-римской древности. Интенсивная разработка античных сюжетов, мотивов и топосов, в диапазоне от стилизации до тотального переосмысления, осознается как важнейшая особенность русской модернистской поэтики. Неудивительно, что в последние десятилетия исследование античных реминисценций в поэзии Cеребряного века регулярно становится темой многочисленных и многообразных работ. В настоящей статье, по жанру обзорно-полемической, автор надеется обратить внимание на некоторые уязвимые стороны соответствующих исследовательских практик и предполагает сформулировать своего рода «комментаторский кодекс» для изучения интертекстуальных параллелей между русскими поэтами рубежа XIX–XX вв. и древними авторами; непосредственным поводом к ее написанию стал 25-летний юбилей методологически важной, хотя и недостаточно известной книги пизанских лекций М. Л. Гаспарова «Античность в русской поэзии начала XX века». В статье затрагиваются такие вопросы, как степень знакомства того или иного писателя с античными памятниками, связь истории рецепции и гимназического образования, взвешивание и классификация аллюзий, проблема промежуточных источников, учет не только русских, но и иноязычных переводов, необходимость обращения к филологической литературе, современной не исследователю, а исследуемому автору, и пр. Изложение перемежается разборами частных случаев, в которых предлагаются новые либо уточняются прежние толкования отдельных стихотворений О. Э. Мандельштама, В. К. Шилейко, В. А. Комаровского, А. А. Кондратьева и других поэтов
Опубликованный С. И. Писаревым в 1771 г. перевод трактата ПлутархаDe liberis educandis (Περὶ παίδων ἀγωγῆς) неожиданно оказывается первым русским переводом Плутарха с языка оригинала («еллиногреческого»). Статья посвящена некоторым особенностям этого перевода, а главным образом, — выявлению его источника, то есть того базового издания, которым пользовался Писарев в своей переводческой работе (контаминация, конечно, не исключается). При этом поиске автор прежде всего уделяет внимание маркированию поэтических цитат. Встроенные в текст трактата цитаты в переводе Писарева выделены курсивом, частью — вместе с последующим авторским текстом Плутарха, который, очевидно, воспринимается переводчиком как продолжение цитаты. В латинских переводах, которые сопровождают греческий текст в доступных Писареву двуязычных греко-латинских изданиях цитаты даются с отступом и выделяются курсивом. Переводчик мог пользоваться одним из таких изданий. С другой стороны, указанного критерия недостаточно, поскольку единообразие оформления цитат отсутствует в изданиях трактата отдельными книгами. Поэтому для более уверенного опознания источника автор сравнивает текст перевода с греческим текстом нескольких изданий XVI–XVIII вв. Анализ разночтений последовательно исключает все издания, кроме двух, выбор между которыми затрудняется тем обстоятельством, что отличие между ними сводится к порядку слов в цитате. Тем не менее анализ порядка слов в переводах поэтических цитат у Писарева позволяет предположить, что его источником послужило франкфуртское издание 1599 г., переизданное в 1620 г. и затем в Париже в 1624 г
Авторство двадцати девяти рельефов, составляющих скульптурный ансамбль Летнего дворца Петра I, дискутируется в науке с начала XX в. Попытки приписать их Андреасу Шлютеру († май/июнь 1714), равно как и другим архитекторам и скульпторам, продолжавшим начатые Шлютером в России постройки (Браунштейну, Маттарнови, Леблону, Микетти), оказываются в той или иной степени уязвимыми. Между тем аллегорическая программа комплекса, общая композиция, размещение рельефов по фасадам определяются единым творческим замыслом, настолько же смелым, насколько и своеобразным. Мало сомнений в том, что автором этого трудноисполнимого замысла был сам Петр I, воплощать же его приходилось разным, в том числе местным, мастерам. О роли Петра свидетельствует и трактовка мифологических сюжетов, взятых из «Метаморфоз» Овидия (часть из них опознана ошибочно, другие не получили адекватного истолкования в аллегорическом ключе). На причастность царя к созданию рельефов указывает один из возможных источников их образности. Ренатой Кроль установлено, что для пяти рельефов таким источником были гравюры Дж. А. Мальоли, копированные А. Фуксом (их сюжеты также соотносимы с Овидием). Другим могли быть иллюстрации к «Метаморфозам» Ш. Лебрена, известные Петру по копии И. Крауса
Несмотря на кажущуюся хаотичность закупок произведений античного и европейского искусства для резиденций Петра I, при внимательном изучении можно проследить, что в основе императорского собрания античной скульптуры лежала задача создания Antikensammlung по образцу придворных коллекций того времени. Свидетельством этому служит в том числе и нереализованный план «Венусовой галереи», представленный Петру Юрием Кологривовым, приобретения которого во многом и определили состав коллекции. Даже учитывая то, что статуя Венеры Таврической была приобретена благодаря счастливой случайности и одной из последних, она стала центральным элементом задуманного Кологривовым ансамбля, выстроенного не по декоративноразвлекательному, а по историко-художественному принципу. Прогрессивные для своего времени методы построения экспозиции (разделение античных и современных скульптур; наличие нескольких статуй, представляющих одно божество, и др.) восходят к итальянскому культурному опыту Кологривова, который, хотя по ряду причин и не отразился в воплощении задуманного им музейного пространства, остается ценным для исследователей культурных тенденций как в России, так и в Западной Европе первой четверти XVIII века
Материал представляет собой первую публикацию гекзаметрической латинской сатиры Феофана Прокоповича (1681–1736), состоящей из 172 стихов и являющейся самым длинным его латинским поэтическим произведением петербургского периода. Рукопись входит в сборник сочинений Прокоповича, хранящийся в Отделе рукописей БАН в С.-Петербурге (Тек. Пост. 142. Л.245–247 об.), и, насколько нам известно, представляет собой единственный сохранившийся список сочинения. Хотя сатира никак не озаглавлена, с большой долей вероятности можно утверждать, что адресатом нападок был архиепископ Георгий (Дашков) (ум. 1739), — так же как и двух эпиграмм, которые предшествуют в рукописи сатире и определенно направлены против него, имея соответствующие заглавия. Дашков иносказательно выведен под именем Грунния (Grunnius) и изображен как человек, который не способен вынести успехов окружающих и неистово завидует им; в финале он предстает настоящим воплощением зла. Рассматриваются также две с половиной строки из этой сатиры (ст. 32–34), которые были на сегодняшний день опубликованы. Это произошло благодаря их цитированию Антиохом Кантемиром в комментариях к ст. 41 его третьей сатиры «О различии страстей человеческих. К архиепископу новгородскому». Во всех изданиях Кантемира латинский текст и, соответственно, русский перевод этого двустишия содержат ошибки, которые исправлены, а новый вариант текста и перевода предложено учесть при подготовке последующих изданий
This article offers an overview of the Greco-Latin and early modern Jesuit sources of Stefan Iavorskii’s (1658–1722) three bilingual panegyrics addressed to his patron Varlaam Iasinskii, rector of the Kiev-Mohyla college (1669–1689), the Orthodox metropolitan of Kiev (1690– 1707), Hercules post Atlantem infracto virtutum robore honorarium pondus sustinens published in Chernihiv in 1684, Arctos Caeli Rossiaci in Gentilitiis Syderibus and Pełnia nieubywaiącey chwały w herbowym xiężycu (The Plenitude of Inexhaustible Glory in the heraldic moon), published in Kiev in 1690 and 1691. Both these works are prosimetric bilinguals (some sections are in Latin, others in Polish), testifying to a significant classical erudition of their author. However, Hercules is one most traditionally “classical” in its dispositio and elocutio, while the style of the other two, written after Iavorskii’s educational journey through Jesuit schools in the Polish-Lithuanian Commonwealth, is much more innovative, highly metaphorical, allegorical, relying on the argumentation of surprise (based on acumen- and argutia-theory expounded in the rhetoric of Jan Kwiatkiwiecz) and emblems due to an extensive use of combinations of multiple pictorial-verbal themes (especially in Pełnia)