Heraclides of Pontus, a versatile philosopher whose work still remains largely unexplored, wrote several pieces on Homer including “Solutions of the Homeric problems”, to which some of the extant fragments are attributed. One of these (F. 171 Wehrli = 99 Schütrumpf) concerns the Iliad and the Odyssey being discrepant in the number of the cities on Crete: the Catalogue of Ships refers to the island as ἑκατόμπολιν (Il. 2.649) while Odysseus in his ‘Cretan Lies’ states that people dwell ninety great cities on Crete (Od. 19.174). To explain this inconsistency, Heraclides tells a dramatic story about Idomeneus which he probably made up himself, being an eminent author of dialogues and even tragedies (provided that the relevant testimonies are reliable) with an interest in mythology. His version of Idomeneus’ homecoming was not supported by contemporary historians, and, although later picked up by some poets and scholars, did not end up as a part of the commonplace Idomeneus tradition as we know it today
The paper analyzes Ch. 24 of the 11th book of Aelian’s De natura animalium devoted to the so-called sea-leopard (πάρδαλις) and the oxyrrhynchus fish, both living in the Red Sea. Aelian compares the body colour of the sea-leopard to the mountain leopard, i. e. the snow leopard or the ounce (Panthera uncia Schreber, 1775). This comparison clearly demonstrates that the sealeopard is to be identified with the sand tiger shark or the spotted ragged-tooth shark (Carcharias taurus Rafinesque, 1810). This fish usually resides and hunts in the depths of the sea, but also swims to the coast and sometimes attacks the swimming people. The attacks of sand tiger sharks must have taken place in ancient times, so the fish was easily recognizable not only by the Greeks but also by the inhabitants of the Red Sea’s seashore. The Greek ichthyonym ὀξύ(ρ)ρυγχος refers to five different species of fish, but Aelian uses it to denote an oriental kind of shark existing in the Red Sea (NA 11, 24). The oxyrrhynchus shark has an elongated mouth, golden eyes and white eyelids, i. e. nictitating membranes, typical of sharks belonging to the order Carcharhiniformes. Its tail is oblong in shape and its fins are black and white. There are also pale and green parts of its body. On the basis of Aelian’s description it is possible to suggest that the unknown fish should be identified with the bignose shark (Carcharhinus altimus S. Springer, 1950).
An attempt to interpret the famous ancient musical composition known as ὄρθιος νόμος requires an analysis of all available evidence connecting ὄρθιος with sounds. The most extensive description of this nome (Dio 1. 1) ascribes it a military (or generally stimulating) character. This conforms with a number of passages, where an ὄρθιος sound ‘makes one stand up’ to help, or to fight, i. e. it stimulates dynamic activity. Perhaps, then, this was the initial meaning of the adjective, from which it eventually morphed to mean ‘sonorous’ or ‘piercing’. It seems that a sound could be made piercing and pervasive both by its volume and by its pitch, therefore ὄρθιος as a quality of sound frequently correlates with ‘loud’ and ‘high’. Nevertheless, a common interpretation that equates ὄρθιος with ὀξύς is unwary: the conventional metaphor in ancient Greek concerning a sound’s pitch is ὀξύς — βαρύς (‘sharp’ — ‘heavy’), whereas the spatial metaphor of vertical (‘high’ — ‘low’) is not reliably attested. Another characteristic of sound that our sources correlate with ὄρθιος is ‘strained’ (ἔντονος, ἀνάτασιν ἔχων, ἀνατεταμένος), which in its turn likely indicates loudness (but does not literally translate as either ‘high’ or ‘swift’) and physical effort on behalf of the performers, or else the ethos of a musical piece, which transmitted tension to the audience
This article discusses an intriguing text in Stobaeus’ Ecl. 1.25.3i about the sun’s movement as a spiral on a cylinder. The author offers an interpretation of this text and argue that it is about Empedocles’ conception of the solar trajectory during the year. After a preliminary attempt, an interlude is inserted on some strange theories, ascribed to Empedocles, about the two hemispheres of the heaven and two suns. Two of the more reliable theories attributed to Empedocles that are relevant in the context of this paper, namely the tilting and the eggshape of the heaven, as well as the problems of the size of the sun and the shape of the earth, are discussed in successive sections. This allows the author to illustrate some of his ideas on Presocratic flat earth cosmology. Prior to offering a visualization of the cosmos according to Empedocles, Bollack’s earlier attempt is subjected to a critical examination. In two additional sections of the article, the author claims that, according to Empedocles, the moon must move on a cylinder as well and that the image of the cylinder for movements of the sun and moon dates back to Anaximander
Scopo di questo articolo è gettare luce sul testo di alcuni passi di De beneficiis, De clementia, Apolocyntosis, Dialogi di Seneca e della commedia anonima Querolus sive Aulularia. Una nuova edizione di De beneficiis, De clementia e Apolocyntosis per la Scriptorum classicorum bibliotheca Oxoniensis verrà a breve pubblicata da R. Kaster e io ho avuto occasione di leggerne una prima bozza. In questo articolo io discuto circa 70 passi di Seneca e 5 del Querolus: per la maggior parte di essi io propongo nuove congetture (la mia conoscenza delle lezioni dei manoscritti è basata sulle edizione esistenti, inclusa quella di Kaster). Per esempio: De ben. 2, 28, 3 al posto di fert si legga fer<a>t; De ben. 5, 4, 2 si aggiunga itaque <bonus>; De ben. 6, 3, 1 si legga <ni>si cito; De ben. 6, 37, 2 non est… pudet deve essere espunto; De ben. 7, 2, 6 al posto di prorsus si legga pronus; De clem. 2, 7, 2 si aggiunga eius <levius>; Apocol. 4, 3 si aggiunga <solito> sonum; De ira 3, 28, 3 al posto di dolor si legga dolus; De ira 3, 13, 7 al posto di tota si legga tuta; Consol. ad Helviam matrem 10, 3 al posto di potest si legga potitur; Querolus sive Aulularia 26 si legga fall<er>is
В годы войны докторские и кандидатские диссертации защитили многие филологи-классики и антиковеды, в их числе были М. Е. Грабарь-Пассек, Ф. А. Петровский, В. С. Соколов, С. Я. Лурье, Н. А. Машкин, А. В. Мишулин, К. Э. Гриневич. Но даже на этом фоне защиты докторских диссертаций И. М. Тронского и М. Е. Сергеенко в блокадном Ленинграде являются незаурядными событиями. Если о докторском диспуте И. М. Тронского сохранилось немного сведений, то о защите М. Е. Сергеенко, благодаря недавно выявленным документам в Санкт-Петербургском филиале Архива РАН, возможно составить более полную картину. Сохранившийся в архиве большой фрагмент докторской диссертации и тезисы к ней дают представление о содержании, объеме и структуре работы. Установлено, что глава «Плодоводство в древней Италии», единственная, сохранившаяся в машинописи диссертации, идентична очерку «Садоводство» в книге М. Е. Сергеенко «Очерки по сельскому хозяйству древней Италии» (1958). Анализ тезисов диссертации и отзывов оппонентов позволяет сделать вывод о том, что и другие, не сохранившиеся, главы диссертации тоже вошли в эту книгу. На основе собранных в архивном «диссертационном» деле М. Е. Сергеенко можно реконструировать процедуру докторского диспута, уточнить некоторые факты ее биографии и установить дату защиты (10 июня 1942 г.). Оппонентами диссертации выступили И. И. Толстой, С. И. Ковалев и А. П. Ильинский; отзывы двух первых оппонентов публикуются. В 1943 г. Высшая аттестационная комиссия Всесоюзного комитета по делам высшей школы присвоила М. Е. Сергеенко степень доктора филологических наук
While working on the correspondence of Ulrich von Wilamowitz-Moellendorff with Russian scholars in the summer of 2021, the author discovered two letters of Viktor Jernstedt to Wilamowitz in the mss. collection of Niedersächsische Staats- und Universitätsbibliothek Göttingen. Wilamowitz’ part of this correspondence, three letters under the shelfmark call number 733.2.44 1r–6r, dated between June 1894 and August 1895, was likewise preserved among the papers of Jernstedt in the St Petersburg Branch of the Archive of the Russian Academy of Sciences. Jernstedt’s letters and Wilamowitz’ two replies are transcribed for the first time and published here. Some details that should aid understanding of the letters are offered in the notes. The transcription of Wilamowitz’ notoriously difficult hand is, even in the most hopeless cases, possible, and, apart from minor abiding problems, unequivocal. While abstaining from a full critical commentary on the problem of intrusive stage directions discussed in the letters, and not wishing to take sides, the author would like to draw the readers’ attention to the way in which the gulf between the two approaches to criticism is wont to be left unbridged, however sound and convincing the arguments coming from the opposite side are
В статье установлен источник книги «Подражания древним», опубликованной в 1795 году в Санкт-Петербурге. Ее составителем и переводчиком был Николай Федорович Эмин (1767–1814), сын известного русского писателя и авантюриста турецкого происхождения Федора Александровича Эмина (1735–1770), который умер, когда его сыну было всего три года. Эмин-младший получил военное образование и не владел древними языками, поэтому для своего издания он воспользовался французской антологией Ж.-Ж. Мутонне де Клерфона (1740–1813), многократно переиздававшейся в XVIII веке. Из этой книги Эмин выбрал ряд стихотворений Сапфо, Анакреонта (точнее, эллинистических подражаний ему), Феокрита, Биона, Мосха, Горация и Катулла. Эмин также использовал биографические преамбулы к их стихам; эти вводные тексты были им существенно сокращены. В предисловии к «Подражаниям древним» Эмин развивает теорию «имитации», отрицая возможность точного поэтического перевода. Он также отстаивает необходимость рифм в «подражаниях» древнегреческой и латинской поэзии. Несмотря на эти декларации, Эмин в целом довольно точно следовал в своих стихах французской прозе Мутонне де Клерфона. Лишь единожды, в одиннадцатой идиллии Феокрита, писатель предпринял существенные изменения, пояснив в пространном примечании к ней, что его к этому побудило: уродливого циклопа Полифема Эмин заменил на галантного и привлекательного пастуха Меналка, заявив, что это больше подходит к «нынешнему веку». В остальных случаях отступления от античных претекстов объясняются не своеволием Эмина, но теми изменениями, которые внес в свои переводы Мутонне де Клерфон. Именно он, к примеру, объединил два стихотворения Катулла (XCII и LXXXV) в одно, и как раз этому тексту следовал Эмин. В знаменитое оплакивание воробушка Мутонне де Клерфон ввел обращение к чувствительным любовникам, которое находим и у Эмина
В статье предлагается транскрипция, перевод и комментарий двух версий стихотворного обращения к Петру Первому, написанного на древнегреческом языке братьями Лихудами, Иоанникием и Софронием, греками из Кефаллении, выдающимися религиозными писателями и учителями. «Эпиграмма тишайшему и боговенчанному нашему царю Петру Алексеевичу, самодержцу Московскому и всея Великия, Малыя и Белыя Руси» сохранилась в рукописях учебника Лихудов «О поэтическом или метрическом искусстве» как пример элегического дистиха. Учебник «Поэтики» был составлен в виде вопросов и ответов на греческом языке для учеников уровня suprema Богоявленской школы (1685–1687), начального этапа прославленной Славяно-греко-латинской академии, в качестве пособия по греческой версификации. Русский перевод пособия, вероятно, не планировался авторами (в одном из списков присутствуют славянские нотации). «Эпиграмма», а по существу — приветственное стихотворение, дошедшая в составе московской рукописи РГБ, Ф. 173 (МДА), No 331, 1687 г., была опубликована С. Смирновым в 1855 — не без ошибок в транскрипции и, соотвественно, в понимании текста. Версия же киевской рукописи Ф. 306 (Киево-Печерская Лавра) No337 п./725) к. 17 — нач. 18 в. с переводом на церковнославянский язык ранее, по на шим сведениям, не публиковалась. Предлагается сравнительный анализ обеих версий стихотворения, устанавливается датировка (terminus ad quem — 1687), выясняются обстоятельства создания текста
В широко известной речи 1714 г. Петр I изображает Европу единым организмом, в котором, подобно крови, циркулируют «науки». Некогда они изошли из Греции, сюда же им предстоит впасть, утвердившись сперва в России. XVIII век воспринимал это сравнение как реальную политическую программу: европейская культура, по плану царя, должна вернуться в Грецию на русских штыках. Толкование в духе «греческого проекта» Екатерины рождается вместе с ним и держится вплоть до конца столетия. Не подтверждая, но и не оспаривая мнения предшественников, XIX век предпочитает усматривать в словах Петра гордость успехами русского просвещения, внедренного за два десятилетия реформ. Отягощенный багажом литературных ассоциаций, век XX трактует петровскую аналогию как общее место барочной риторики, привычную эпохе и, по сути, ни к чему не обязывающую метафору translatio studii. Речь дошла в нескольких ранних свидетельствах. Бесспорно подлинная, она стала частью петровского мифа, так и не став предметом источниковедческого анализа. Не выясненным в итоге остался ее исторический контекст, а с ним и ее тенденция, запланированный оратором смысл. Сопоставительный анализ приводит к выводу о происхождении всех переданных вариантов из общего источника. Архетипом послужил текст Ф.-Хр. Вебера, прочие версии представляют собой непосредственные или ступенчатые заимствования, сопровождавшиеся обдуманной правкой. Разбирая соответствующие параграфы записок Вебера, обнаруживаем что пафос речи, обусловленный злободневными задачами петровской политики, сводится к восхищению культурой западных европейцев. Понять, чем мотивирована стержневая идея (Греция — сердце европейского просвещения), помогает историко-культурный контекст: незадолго до описываемого эпизода царь оказался в роли слушателя греческой речи, произнесенной ребенком — шестилетним сыном образованного в европейском духе молдавского князя Димитрия Кантемира, одного из наиболее дорогих Петру внешнеполитических союзников.
Detailed examination of the presence and use of Latin comic sources in Thomas More’s work has been the subject of little systematic investigation. Among other aspects, the variety of perspectives from which these sources are handled in More’s writings, and the diverse functionality that they are endowed with, make this analysis somewhat complex. The object of the article will be restricted to the analysis of some key mentions of Latin comic sources in a particularly significant letter from the point of view of More’s defense of humanism, such as the letter to Maarten van Dorp (1515). In addition, the density of allusions to Plautus and Terence is shown in a set of letters and, as a means of possible contrast, in More’s epigrammatic texts; an explanatory hypothesis of this presence is also proposed. The analysis contextualizes the place of the letter in which the aforementioned allusions occur, and examines them comparatively. It is suggested that the main functionality of the introduction of references to Latin comedians is to provide eloquent support to establish a significant part of the refutatio of the letter; these references make it possible to shed light on certain inconsistencies in the conduct of the addressee, which weaken the objectivity of his points of view and the correctness of his behavior: hence the Morean criticism of Dorp
The goal of the article is to review Dariusz R. Piwowarczyk’s recent works (2016; 2017; 2017 [bis]; 2019) on the origin of the Latin fifth declension, as well as to demonstrate the correctness of the dual explanation (Witczak 2015) not discussed or even mentioned by Piwowarczyk. The author is convinced that Latin, like other Indo-European languages, once had a separate dual number which disappeared in the pre-literary period. The loss of the dual number disturbed the declension system existing at the time and caused the need for the creation of a new declension class (the fifth declension). The laryngeal phoneme *h1 formed the basic dual ending in the Indo-European languages. Proto-Indo-European animate nouns of consonant stems created a strong form in the dual number, demonstrating the ending *-eh1 (hence IE. *-ē and Latin *-ē-), whereas inanimate nouns had a weak form (PIE. *-ih1, hence Lat. -ī in vīgintī ‘twenty’ and the oblique stem *-iē-, attested in Lat. aciēs, māteriēs etc.). Proto-Latin dual forms ending in *-ē (< PIE. *-eh1) referring to animate nouns, as well as dual forms ending in *-ī (< PIE. *-ih1) referring to inanimate nouns, underwent the process of collectivization and singularization: most of them gained the status of typical singularia tantum and then formed a separate class of nouns which had -ē- as the common feature. It is finally suggested that a large group of originally dual nouns (especially the so- called dualia tantum) formed the Latin fifth declension