Статья: "ЖАЖДА ЕВАНГЕЛЬСКОЙ ИСТИНЫ" В ПОЗДНЕМ ТВОРЧЕСТВЕ Д. С. МЕРЕЖКОВСКОГО (НА МАТЕРИАЛЕ РОМАНА "КАЛЬВИН") (2025)

Цель публикации - не только осветить переписку К. И. Чуковского и В. Е. Евгеньева-Максимова, но и внести ясность во взаимоотношения двух ученых, показать общность научных интересов, а также представить широкую картину некрасоведческой жизни. Некрасоведение в советское время переживало небывалый подъем. Многие известные исследователи-некрасоведы (М. М. Гин, А. М. Гаркави, О. В. Ломан и др.) упомянуты в письмах и являются активными участниками диалога. Временные рамки представленных писем ограничиваются концом 1940-х - началом 1950-х годов; большая часть писем не датируется. Однако даже такой короткий период позволяет заметить основные вехи организационной и исследовательской работы, связанной с творчеством Н. А. Некрасова. Это - издание первого Полного собрания сочинений поэта, организация некрасовских конференций, выпуск «Некрасовских сборников», обсуждение проекта ярославского памятника Некрасову. Рабочие моменты тесно переплетены с личными, что позволяет наиболее полно раскрыть сотрудничество двух ярких исследователей. Письма, хранящиеся в фондах рукописного отдела Пушкинского Дома, публикуются впервые.

Статья подводит промежуточный итог исследованиям в области генезиса категории литературно-художественного авторства, проделанным автором статьи за последнее десятилетие - с одной стороны, а с другой - намечает перспективы работы как в области генезиса, так и собственно истории этой категории, которую предлагается выстраивать на базе бахтинских представлений об отношении автора и героя художественного произведения. В качестве связующего звена между генезисом (предысторией) и историей авторства рассматривается центральная часть Нового Завета - Четвероевангелие, в котором формируется модель литературно-художественного авторства Возрождения и Нового времени, модель, повлиявшая на всю художественную литературу через ее идеальное воплощение в творчестве и принципах формирования авторства Уильяма Шекспира.

В статье феномен раннего немецкого романтизма 1790-х годов противопоставлен истории рецепции этого феномена в XIX и отчасти ХХ столетии. Редукцию и искажения мышление раннего немецкого романтизма испытало в позитивизме XIX в., а в ХХ в. в советский период его восприятие и понимание подверглись сугубому идеологическому обеднению. В результате конкретно-исторический и междисциплинарный феномен в особенности раннего немецкого романтизма (тем самым и романтизма в целом) оказался искусственно разделен, с одной стороны, на «революционный» и «реакционный», а с другой - на «философский» и «филологический». Современность XXI в., как в России, так по-своему и на Западе, создает предпосылки для преодоления разрыва между феноменом раннего романтизма и историей рецепции его после конца Нового времени в прошлом веке.

Сны и видения - тема, много значившая для британского писателя и филолога, классика «высокого фэнтези» Дж. Р. Р. Толкина. Основная задача исследования - сравнить сновидения в его до сих пор мало изученных, незаконченных романах «Утраченный путь» (1937) и «Записки клуба “Мнение”» (1945), выявить роль визуального образа в них, проследить их связь с предшествующей традицией сновидений в литературе. В обоих произведениях сны делятся на две группы, условно названные в работе «словесными» и «визуальными». В «Утраченном пути» более значимы «словесные», лишенные зримых образов, тогда как «визуальные» сны второстепенны. В «Записках клуба “Мнение”» роль зримого возрастает, «визуальные» сны обретают то же значение, что и «словесные», и полны смысла. Эти сновидения продолжают традицию ирландских имрамов и средневековых аллегорических поэм, перекликаются с «Божественной комедией» Данте и произведениями Г. Ф. Лавкрафта. Основная цель их использования Толкином - обозначить стремление своих героев к новым знаниям, характерное для Новейшего времени.

В статье рассматриваются этические вопросы, связанные с проблематикой казни и суицида в творчестве Клейста. Тема наказания у писателя встречается повсеместно, и не будет преувеличением утверждать, что это всегда - вопрос жизни и смерти. Приговор может быть небесным; в других случаях он выносится государственной властью; наконец, индивид казнит себя сам. Чаще всего у Клейста присутствует второй вариант: именно судебные перипетии формируют сюжетную основу «Разбитого кувшина»; в «Принце Гомбургском», «Поединке», «Землетрясении в Чили», «Найденыше» и «Михаэле Кольхаасе» главные герои либо заканчивают жизнь на эшафоте, либо висят на волоске от казни; тематика многих анекдотов Клейста выстраивается вокруг смертного приговора. Сопоставление мотивов казни и самоубийства позволяет соотнести социальную и индивидуальную этику в творчестве Клейста, поскольку в основе обеих лежит концепция физического уничтожения человеческого тела.

В лирике В. В. Набокова (Сирина) отражены авторские представления о доме как о сакральном пространстве, связанном с воспоминаниями о детстве, о покинутом городе, о потерянной родине, об ушедшей эпохе. Воспоминания о доме как о земном рае - важная часть поэтического мировоззрения Набокова. Для поэта дом - не только особняк на Большой Морской в Петербурге или фамильное имение, но и вся далекая Россия. Мысли о малой и большой родине отражаются в тревожных снах памяти, рисующих бесконечные возвращения «домой». В статье рассматриваются стихотворения Набокова, обращенные к России (подчеркивается преобладание двух дуальных мотивов: взаимопроникновения / отторжения и смерти / воскресения), а также условный тематический цикл «Петербург», включающий семь стихотворений, в которых доминантным топосом становится родной город поэта-изгнанника. Амбивалентность в отношении к Петербургу проявляется в смешении чувств: восторженная любовь к городу прошлого и враждебность к его настоящему; ощущение его своим и вместе с тем чужим; боль утраты, скорбь по мертвому городу и мысли о нем как вечно живом; память о нем и забвение. Возвращение в город своего детства, «домой», для лирического героя равносильно чуду и ассоциативно соотнесено с чудом воскресения. Неслучайно в стихотворениях с библейскими мотивами («На Голгофе», «Легенда о старухе, искавшей плотника» и др.) в метафорической форме передаются основные мировоззренческие ориентиры поэта, связанные с образом дома.

В статье уточняются культурфилософские смыслы знаменитой полемики 1920-1930-х годов между Георгием Адамовичем и Владиславом Ходасевичем. Они предстают в ней как литераторы, жившие в одно время, в одном месте, но по сути принадлежавшие разным культурным эпохам: Ходасевич - модернист, неоклассицист, традиционалист, для него в творчестве Пушкина, основополагающей фигуре канона русской литературы, воплощен «непререкаемый художественный закон». Адамович с его зыбким мировосприятием - постмодернист в русле традиции В. В. Розанова; он культивировал категоричную, «авангардистскую» бинарную оппозицию Лермонтов versus Пушкин и убедил молодых литераторов «парижской ноты» отказаться от Пушкина и «идеи эстетического совершенства» ради более адекватной их тяжелой эмигрантской судьбе эстетики «документа», что предопределило их неудачу в сфере творчества; позднее он и сам признал это. За полемикой Ходасевича и Адамовича крылось эстетико-философское противостояние двух подходов к пониманию природы творчества. Позиция Адамовича - позиция человека, выбитого Историей из колеи, для него творчество - спасательный круг - неважно, куда вынесет, лишь бы не утонуть. По Ходасевичу, для художника, укорененного в традиции, творчество - дар, особая миссия, позволяющая противостоять распаду и хаосу.

Статья посвящена анализу двух стихотворений Льва Лосева на тему смерти («В клинике» и «С детства») в их соотношении с поздними сочинениями Льва Толстого («Записки сумасшедшего» и «Смерть Ивана Ильича»), раскрывающими эту же тему. Анализ позволяет увидеть, с одной стороны, глубокое различие между восприятием драматической жизненной ситуации (смертельная болезнь) лирическим героем Лосева и персонажами Толстого, а с другой - перекличку лосевских текстов с толстовскими на уровне не только прямой отсылки (стихотворения «С детства» к «Запискам сумасшедшего»), но и поэтики (многократный повтор тех же ключевых слов в стихотворении «В клинике», что и в повести «Смерть Ивана Ильича») и подводит к выводу, что толстовский контекст способствует углублению и расширению художественного потенциала анализируемых текстов Лосева.

Образы господина и слуги в просветительской литературе - «Наставления слугам» (1745) Дж. Свифта, «Жак-фаталист и его хозяин» (1796) Д. Дидро, трилогия о Фигаро П. О. Бомарше, «Послание к слугам моим…» (1769) Д. И. Фонвизина и др., получая символическое и метафизическое наполнение, подготавливают трактовку данных категорий в начале XIX в. Гегелем, который увидел в них архетипы со-циальной онтологии и антропологические архетипы вообще. Повесть Л. Н. Толстого «Хозяин и работник» (1895), в аспекте исторической поэтики опирающаяся на жанровые традиции житийного канона, философской повести, трагедии, развивает все обозначенные выше смыслы. Гегелевская идея взаимопризнания-взаимоутверждения людей из полярных социальных групп стала у Толстого ведущей. При этом антропологическо-метафизический вес категории «раба» (слуги) для Толстого оказывается бóльшим (как это было и у его предшественников).

В статье анализируются два способа упорядочить и классифицировать тематику и семантику (лексемы, образы, мотивы) «Слова о полку Игореве». Т. М. Николаева положила в основу своего подхода выделение важнейших бинарных семантических оппозиций (6 или 7). Б. М. Гаспаров вычленяет «мотивы» памятника: повторяющиеся образы, предикаты, символы и микросюжеты. Первый способ восходит к исследовательской практике К. Леви-Стросса и ее освоению в русской славистике; второй - более общий, менее локализованный. При первом подходе выделяются глобальные доминанты текста, при втором - локальные. Пристальное внимание к повторам и повторяемости характерно для обоих исследователей, но Т. М. Николаева рассматривает наиболее выразительные повторы отдельно от анализа тематических полей, а у Б. М. Гаспарова буквальные повторы и тематические мотивы рассматриваются как элементы одной и той же повторно-мотивной фактуры. Оба подхода во многом перекликаются, и вклад их в исследование семантики и поэтики памятника одинаково значителен.

В статье рассматривается гипотеза А. В. Кизима о написании «Слова о полку Игореве» весной 1196 г., изложенная в его работе, опубликованной в четвертом номере «Литературоведческого журнала» за 2023 г. Доказывается, что вопреки предположению А. В. Кизима, в тексте произведения нет бесспорных аллюзий на события междоусобицы 1195-1196 гг. Эта внутридинастическая война отстоит от похода князя Игоря, описываемого в «Слове о полку Игореве», на целых десять лет, во время междоусобицы русские земли не подвергались половецким нашествиям. Мудрость, величие и силу в произведении воплощает киевский князь Святослав Всеволодович, умерший в 1194 г. Необходимость создания такого образа после Святославовой кончины неясна. Сильным датирующим признаком, указателем верхней границы для датировки следует признать обращение автора к князю Ярославу Галицкому «постоять за раны Игоревы»: Ярослав Осмомысл умер 1 октября 1187 г., обращаться к покойному князю древнерусский книжник не мог.