Статья: ʻАбдаллах Сайрафи. Адаб-е хатт [Правила <искусства> письма]. Часть 3 (2025)

Данная статья представляет собой обзор ежегодной конференции «Рериховские чтения», в которой традиционно участвуют те ученые, чьи работы тематически, территориально и хронологически соответствуют научным интересам Ю. Н. Рериха. Это прежде всего индология, тибетология, религиоведение, история культуры, что нашло отражение в названии чтений: «Древняя и средневековая Индия и Центральная Азия. История. Филология. Культура». Как и в прежние годы, на чтениях в основном выступали исследователи древних и средневековых текстов: эпоса, литературных и философских произведений, индийских трактатов по грамматике, теории поэзии и изобразительного искусства, правовых текстов. Темы ряда докладов были связаны с исследованием произведений изобразительного искусства и архитектуры Индии и Тибета. Работу конференции завершили ученые, занимающиеся изучением архивных материалов и научной деятельности Ю. Н. Рериха.

В статье рассматривается одно из ключевых понятий исламской эсхатологии каямат, или киямат (qayāmat, qiyāmat, qayāma). Оно содержится во многих языках Востока с буквальным значением «воскрешение» (также «вставание»), и употребляется также в смысле «конец света». В языке урду каямат— не только коранический термин, но и многозначное слово, относящееся прежде всего, к понятию беды или необычного сумбура и шума. Однако в поэзии на языке урду каямат часто имеет положительную коннотацию, связанную с радостью встречи влюбленных. В стихах с суфийским подтекстом это— «встреча с Другом», познание Божественной субстанции. Мотив каямат имеет свой лексико-семантический ряд, важное место в котором принадлежит словосочетанию «солнце каямата». Поэты урду разносторонне обыгрывают концепт каямат и понятия, связанные с ним, что можно проследить на примерах из классической и современной поэзии урду. В наши дни в связи с повсеместным повышенным интересом к исламу и исламским реалиям работа, в которой на основе анализа поэтических текстов прослеживается развитие коранического термина в разнообразно и художественно развитый поэтический мотив, представляется весьма актуальной.

Данная работа является продолжением серии статей «“Камо грядеши?”: проблемы и перспективы изучения джайнизма в России и за рубежом» и посвящена антропологическим исследованиям в Jain Studies. Автор отмечает, что эти исследования начинаются почти «случайно» в первом десятилетии XX в. вследствие миссионерского интереса, полноценно разворачиваются лишь к концу столетия и продолжаются по настоящее время. Полевая антропология в Jain Studies существенно дополнила и расширила понимание джайнизма как живой, ежедневно практикуемой традиции. Антропологи скорректировали восприятие этого религиозно-философского направления как сугубо аскетического и направленного на исключительное отречение от всяких мирских благ. Западные исследователи показывают, что первоначальные выводы о ригоризме джайнизма справедливы только в отношении монашествующих, тогда как мирская часть общины придерживается более богатой религиозными оттенками картины мира, включающей в том числе и духовно-привлекательные образы домохозяев.

Статья продолжает серию публикаций о малоизученном источнике конца эпохи Мин — «Суждениях из “Описаний канонов и литературы”» («Цзин-цзи-чжи лунь» 經籍志論) выдающегося представителя Тайчжоуской школы янминизма Цзяо Хуна 焦竑 (1540–1620), содержащих суждения о семнадцати различных идейных направлениях Китая. Во второй статье цикла представлен перевод и исследование третьего и четвертого разделов — «Семейство Ша[кьямуни]» («Ши-цзя» 释家) и «Семейство Мо» («Мо-цзя» 墨家), посвященных буддизму и моизму соответственно. Отмечается, что данные течения защищаются мыслителем от нападок критиков посредством привязки их ключевых терминов и концепций к «утонченным принципам» конфуцианства, отраженным в «Каноне перемен» («И-цзин» 易經), «Каноне пути-дао и благодати» («Дао-дэ цзин» 道德經) и «Срединном и обыденном» («Чжун-юн» 中庸), поиска схожих с конфуцианством черт, а также апелляции ко мнению авторитетных ученых. При этом буддизм предстает как забытое из-за прерывания единой традиции ответвление конфуцианства, а моизм — как близкое конфуцианству, но исчезнувшее из-за собственной ограниченности и излишней трудности учение. Как и в предыдущих разделах, наблюдается критика строгого разграничения конфуцианства и других учений и апология его синкретической инклюзивности.

В предисловии дана краткая биографическая справка о жизни арабского философа, писателя и поэта ат-Таухиди, представлен краткий обзор содержания «Послания» (одного из «малых», почти неизвестных, но тем не менее значительных произведений автора), анализируются главные особенности его творческого метода как мастера а́дабной прозы, попытка при помощи него в рамках одного произведения сочетать две крупные традиции, классическую мысль и суфийское мировосприятие. Раскрывается суть творческой и жизненной трагедии философа, пытавшегося объяснить содержание распространявшихся тогда идей и понятий на ином, менее формализованном уровне. Делается вывод об ограниченной функциональности а́дабной литературы, выполнявшей свою задачу на определенном историческом этапе. Раскрывается актуальность произведения в общем плане, в связи с вопросом о неизбежности оперирования образными обобщениями даже в самых высоких проявлениях разума, как в средневековых, так и современных научных парадигмах. «Послание» в двух частях публикуется на русском впервые. По причине большого объема публикация разделена на две части. Здесь после вступительной статьи приведен перевод части первой.

Среди образцов произведений персидской классической литературы в рукописной коллекции Казанского (Приволжского) федерального университета заслуженно почетное место занимают списки «Маснави-йи ма‘нави» гениального суфийского поэта Джалал ад-Дина Руми (604–672/1207–1273), оказавшего огромное влияние на духовную и литературную жизнь исламских народов. В собрании НБ К(П)ФУ выявлены 6 списков «Маснави-йи ма‘нави» и 4 списка двух сочинений, тематически связанных с этой поэмой. В статье показано, что представленные в нашей коллекции рукописи великого сочинения Джалал ад-Дина Руми в целом представляют уникальные артефакты со свидетельствами тех или иных эпох, библиофильских интересов и личных читательских привязанностей коллекционеров и владельцев книжных памятников, а также об истории передвижения манускриптов между ними. Отмеченные здесь списки сочинений, показывают, что произведение шайха Руми всегда находилось в поле зрения татарских книголюбов. В наше время они, безусловно, достойны дальнейшего более детального исследования со стороны как румиеведов, так и специалистов, занимающихся вопросами кодикологии и т. д.

В статье рассматривается цвет как один из классификационных признаков при описании бус вообще и савромато- сарматской культуры в частности. Анализ дается через разбор трех задач: 1) определение цвета артефактов и выделение характерных цветов для Нижнего Поволжья; 2) сравнение цветовой гаммы нижневолжских комплексов с наборами соседних территорий и 3) выделение цвета в качестве маркера верований кочевников. Многочисленные исследователи этой категории находок считают цвет одним из базовых признаков классификации, но при это м редко обосновывают определение того или иного оттенка. В результате есть субъективный подход, который влияет на определение типа бусины. В ходе работы с коллекциями украшений Нижнего Поволжья и Нижнего Дона использовался «Криминалистический атлас цветов» [Криминалистический атлас…, 1981]. Для будущих работ предлагается применять каталоги цветов Panton или Munsell. На основе собранных данных было проведено сравнение цветовой гаммы бус Нижнего Поволжья, Северного Причерноморья и Нижнего Дона из комплексов VI в. до н. э. — IV в. н. э., а также рассмотрены ее изменения в ожерельях нижневолжских номадов. Анализ распространения цветов во времени и пространстве показал смену палитры ожерелий и связь этого процесса с формированием разных этапов савромато- сарматской культуры. Автор предлагает использовать цвет в качестве индикатора принадлежности к культурам савроматосарматского круга (например, черного на основе гагатовых украшений — как маркера миграции кочевников Южного Урала), а бусы синего цвета считать одним из признаков центральноазиатского влияния на верования и традиции, начиная со II в. до н. э.

В статье рассматривается культура потребления лапши в Китае в период Сун. Исследование опирается на источники, посвященные городской жизни того времени, и приведенные в них меню ресторанов, что дает возможность с разных сторон исследовать роль блюд из лапши в рационе городского жителя. В первой аналитической части статьи исследуется доля лапши среди общего количества описываемых блюд китайской кухни, уделяется внимание высказываниям современников о ней, прослеживается обособление лапши от других видов пищи. Вторая часть статьи посвящена анализу названий блюд из лапши, большая часть из которых содержит в себе информацию об используемых ингредиентах. На основе данных о ценах, общей популярности и распространенности тех или иных ингредиентов может быть установлено, насколько дороги были различные виды лапши, и кто мог являться их основным потребителем. Судя по частоте упоминаний, наиболее часто в блюдах использовались недорогие продукты, что указывает на горожан среднего достатка как на главных, хотя и не единственных, потребителей лапши.

Работа представляет собой опыт обобщения исторических сведения об этнониме *tӧɡeles, зафиксированном в разных фонетических вариантах уже в XIII в., затем нашедшем отражение в среде тюркских племен на Алтае, Тяньшане и в Восточном Туркестане. В работе использованы сведения письменных, фольклорных и этнографических источников, фиксирующих разные фонетические варианты исходного названия *tӧɡeles в широком хронологическом и территориальном диапазоне. По причине того, что имеющийся фонд источников не позволяет достоверно реконструировать историю различных сообществ, соотнесенных с идентичностью, отраженной в этнонимике, изучение самих фонетических вариантов с привлечением достигнутых к настоящему времени знаний об исторической фонетике монгольских и тюркских языков, составляет основу исследовательской методики. В результате исследования удалось предложить пути развития трех вариантов исходной формы *töɡeles, имеющей, судя по формальным морфологическим признакам, монгольское происхождение.