Статья: ХРОНИКА VIII МЕЖДУНАРОДНОЙ КОНФЕРЕНЦИИ «АКТУАЛЬНЫЕ ПРОБЛЕМЫ РУССКОЙ ДИАЛЕКТОЛОГИИ» (25-27 ОКТЯБРЯ 2024 Г., МОСКВА) (2025)

14 января 2025 г. в МГУ состоялись очередные 56-е Виноградовские чтения, тема которых — «Традиции и новации в русской филологической науке (синхрония и диахрония)» — объединила представителей различных научных школ и разных поколений. В год 130-летия со дня рождения В. В. Виноградова преподаватели вузов и научные сотрудники исследовательских институтов из Москвы, СанктПетербурга, Великого Новгорода, Донецка, Петрозаводска говорили об актуальности виноградовской филологической традиции в синхронной и диахронной русистике

Монография посвящена греко-славяно-латинскому лексикону (далее — ГСЛ), составленному в середине XVII в. выходцем из Юго-Западной Руси Епифанием Славинецким. ГСЛ — это первый масштабный восточнославянский словарь на трех языках, содержащий внушительный объем лексики. Появление этого источника знаменует серьезный сдвиг в развитии лексикографической традиции в России раннего Нового времени, напрямую связывая ее с западноевропейской практикой составления многоязычных словарей. В основу книги легло диссертационное исследование автора, посвященное трехъязычному лексикону Епифания. В монографии словарь Епифания исследуется в структурном, источниковедческом, лингвистическом и историко-культурологическом аспектах

В статье рассматривается употребление союза но в особом типе текста — древнерусских оригинальных молитвах. Их автором является писатель XII в. Кирилл Туровский, который оставил большое творческое наследие: повествовательные произведения, гомилии и цикл седмичных молитв. Молитвы писателя принадлежат к литературным и богослужебным текстам одновременно. В них чередуются славословие, покаяние и прошение. Союз но употребляется в одной предикативной единице, противопоставляя однородные члены предложения; в сложной синтаксической конструкции, сопоставимой со сложносочиненным предложением, противопоставляя (и в то же время соединяя) ее части; в сложной синтаксической конструкции, сопоставимой со сложноподчиненным предложением (как соотносительный союз: аще (и)… но); в начале синтаксической конструкции (начинательный, или инициальный, но). Для молитв Кирилла характерен союз но, находящийся в начале предложения; в молитвах он выступает как текстообразующий. Союз присоединяет, противопоставляя, новую структурную часть текста (обычно прошение после покаяния); употребляется в пределах одной текстовой структуры, присоединяя продолжение покаяния и прошения; маркирует переход от библейской цитаты к авторскому тексту. Союз но может быть сверхфразовым, когда он присоединяет не одну, а несколько предикативных единиц

В статье на материале Национального корпуса русского языка прослеживается семантическое развитие служебного слова анъ (ано) — «предка» современного коннектора ан. В древнерусский период наиболее частотным было употребление анъ (ано) в противительном значении; кроме того, коннектор использовался в причинном и в указательноусилительном значениях. Эти значения регулярно фиксируются и в текстах старорусского периода; противительное анъ (ано) в подавляющем большинстве случаев демонстрирует дополнительный семантический компонент ‘нарушение ожиданий’. В текстах XVIII– XIX вв. указательно-усилительное и противительное значения остаются по-прежнему частотными; противительное анъ начинает активно использоваться в качестве первого элемента в ответных репликах диалогов. Указательно-усилительное анъ в этот период может присоединять компонент ‘внезапность возникновения ситуации’. Компонент ‘нарушение ожиданий’ становится обязательным для противительного анъ. Что касается вопроса о происхождении анъ (ано), то наиболее предпочтительной представляется гипотеза, согласно которой данное служебное слово является результатом контаминации двух первоначально независимых единиц: противительной, возникшей из *a + nъ (no), и указательной, возникшей из *a + ono. Однако нужно отметить, что возведение анъ (ано) во всей совокупности его значений к указательной семантике также кажется допустимым решением

Статья посвящена изъяснительным союзам в оригинальных древнерусских памятниках. В различных непереводных текстах древнерусского периода встречается большое разнообразие изъяснительных союзов: в этой роли представлены аже, ако, да, єже, иже, како, оже, око, яко. Большинство из них не слишком частотны. Наиболее распространённые изъяснительные союзы в древнерусском языке — яко и оже. Между ними и разворачивается основная конкуренция. Как показывают данные исследованных текстов, вариант яко употреблялся без каких-либо жанровых или стилистических ограничений и может считаться нейтральным («нулевым») вариантом, изначально опирающимся на книжную традицию. Если в памятнике возможно употребление оже (этот союз отсутствует в таких жанрах, как жития, гомилетика, гномические сочинения и хожения), то древнерусский союз вытесняет яко из употребления в первую очередь при глаголах ‘(у)видеть’, ‘(у)слышать’ и ‘(у)знать’. Вероятно, это связано с семантическим противопоставлением яко–оже в живом древнерусском языке. Прочнее всего яко держится при глаголах речи и разных контекстах клятвы (в том числе с конструкциями типа цѣловати крьстъ). Два менее распространённых союза аже и како в изъяснительной функции распределяются в зависимости от структуры: к-ак-о, так же как j-ак-о, прежде всего употребляется при глаголах речи и конструкциях цѣловати крьстъ, а а-же, как о-же, тяготеет главным образом к ‘(у)слышать’ и ‘(у)знать’.

Статья посвящена проблеме диалектных различий в сфере посессивных конструкций в восточнославянском ареале древнерусской эпохи: исследованы с точки зрения представленности, семантики и типов употребления конструкции с глаголом имѣти и с глаголом быти с посессивным показателем оу + Р. п. или беспредложным Д. п. по данным древнерусских некнижных текстов (прежде всего, берестяных грамот) и ранних летописей разной диалектной принадлежности. Показано, что основной предикативной посессивной конструкцией во всем восточнославянском ареале – как северной, так и южной его части — с древнейших времен была конструкция с глаголом быти и оу + Р. п. в значении посессора, диалектных различий в употреблении этой конструкции между диалектами севера и юга Древней Руси не обнаруживается. Посессивная конструкция с глаголом имѣти на всей древнерусской территории была специфически книжной, восходящей к южнославянской традиции, однако употребление имѣти в составе перифраз с абстрактными существительными и именами родства, можно полагать, представляет независимый от церковнославянского влияния праславянский архаизм, отражающий исконную семантику этого глагола как глагола состояния; для древненовгородского диалекта имѣти был еще менее характерен, чем для других древнерусских. Архаичное посессивное употребление Д. п. в составе именных и предикативных конструкций было известно на всей древнерусской территории, но регулярно оно представлено только у энклитических местоимений 1-2 лица, в южнодревнерусской зоне — возможно, также у местоимения 3 лица. Принципиальных диалектных различий, противопоставлявших в сфере грамматического выражения посессивных отношений разные древнерусские ареалы, не обнаруживается – различия были связаны прежде всего с более или менее устойчивым сохранением архаизмов

Русск. метла, как и продолжения праслав. *metъla в других славянских языках, обозначает не только орудие для подметания, но и различные растения с разветвленными стеблями. В статье лексическими материалами обосновывается гипотеза о первичности для *metъla значения ‘связка, пучок’ и наличия соответствующего значения ‘связывать’ у производящего глагола *mesti. Возможно, оно появилось на базе первичного ‘бросать’ в результате вхождения глагола в сферу терминологии прядения

В работе представлена методика лексикографического описания персонифицирующих компаративных тропов в шестом выпуске «Материалов к словарю метафор и сравнений русской литературы XIX–XXI вв.». Расположение языкового материала в словаре осуществляется согласно идеографической семантической классификации образов и предметов сравнения описываемых тропов; учитывается и хронологический принцип представления материала. Такая методика позволяет показать образную картину мира русской художественной литературы в ее развитии. Изложенные принципы иллюстрируются фрагментом шестого выпуска словаря, а именно описанием семантического класса предметов сравнения «Времена года». Выделены семантические классы образов сравнения, характеризующие ЗИМУ, ВЕСНУ, ЛЕТО и ОСЕНЬ. Проводится сопоставление их образных характеристик в синхронии и диахронии, обнаруживается тенденция к появлению в рядах образов стилистически сниженных лексем начиная со второй половины ХХ в

В качестве объекта анализа избирается слово информационный, связанное, как и его производящее, с ключевым понятием в аксиосфере цифрового общества — «информацией». На основе наблюдений за сочетаемостью прилагательного по Национальному корпусу русского языка делаются выводы о качественно-количественных изменениях в синтагматике данного слова и его чрезвычайной комбинаторной активности. В статье выделяются и описываются основные метафорические модели, используемые в медийной речи, с учётом их динамики и частотности. Расширение круга сочетаемости прилагательного информационный, его высокая частотность и наличие нескольких сокращённых вариантов (инфо-, информ-) свидетельствуют об актуализации информации в современной ценностной картине мира

Объект работы — словосочетание неделю (тому) назад. Цель работы — ответить на два вопроса: а) к какой части речи относится слово назад в этой конструкции; б) какова функция факультативного компонента конструкции — местоимения в форме дательного падежа тому. Предлагается гипотеза, по которой рассматриваемое сочетание является результатом изменения исходной конструкции — предложения типа (Граф умер.) Тому (уже) неделя. Это изменение логически представляется как цепочка последовательных трансформаций исходной конструкции. Продемонстрировано, что как исходный случай, так и рассматриваемое сочетание являются синтаксическими фраземами. Предложены синтаксический и семантический анализ обеих фразем. Показано, что в исходном случае тому — это анафорическое местоимение, отсылающее к обычно предупомянутой ситуации. Последовательные логические преобразования исходной фраземы в анализируемую таковы: сначала исходная структура меняет свой синтаксис, затем в нее вводится компонент назад, в результате компонент тому теряет анафорическую функцию и становится избыточным, а потому может опускаться. Обсуждаются синтаксические свойства предлога / послелога как части речи. Продемонстрировано, что назад в составе данной фраземы не обладает свойствами предлога / послелога, а потому это слово естественно отнести к наречиям. Аргументируется, что Грамматика Конструкций не предоставляет исследователю аппарата, позволяющего системно описать данные (и другие) фраземы. Соответствующими возможностями располагает модель «СМЫСЛ — ТЕКСТ» И. Мельчука

В статье анализируется употребление словоформы притчею в качестве условного союза в старорусском языке. Основным источником исследования послужил «Устав ратных, пушечных и других дел, касающихся до воинской науки». Выявленные в данном тексте случаи союзного употребления словоформы притчею сопоставлены, с одной стороны, с их немецким источником — вторым томом трактата Л. Фронспергера «Kriegsbuch», а с другой стороны, — со сходными конструкциями в иных русских письменных памятниках того же периода. На основе проведенного анализа сделаны выводы о хронологии союзного употребления притчею в старорусском языке, его стилистической характеристике и диалектной локализации. Хронологически употребление притчею в качестве условного союза ограничено коротким периодом, охватывающим конец XVI в. (первые случаи фиксации в письменных текстах) — середину XVII в. (выход из употребления). Расцвет употребления пришелся на 1600–1620-е гг. В стилистическом отношении аналог условного союза притчею характеризуется разговорно-просторечной окраской и фиксируется преимущественно в памятниках деловой письменности

В статье рассматривается ранее не привлекавший внимания вопрос о закономерностях расстановки форм обращения в древнерусском памятнике конца XII в. «Слово о полку Игореве». Показано, что если неоднословные обращения отчетливо тяготеют к вынесению в абсолютное начало предложения, то однословные, напротив, вообще не могут занимать начальную позицию и в подавляющем большинстве случаев располагаются в конце первой тактовой группы, т. е. подчиняются закону Ваккернагеля для фразовых энклитик. Это наблюдение позволяет несколько иначе, чем обычно делается сейчас, посмотреть на некоторые спорные и даже «темные» места «Слова…» — в частности, для отрезка Кая раны дорога бpaтіe… вернуться к конъектуре Н. С. Тихонравова (бpaт<а> вместо бpaтіe). Обсуждается также вопрос о просодическом статусе форм имперфекта глагола быти: имеющийся материал свидетельствует о том, что в языке «Слова…» и эти формы подчиняются закону Ваккернагеля. Таким образом, хотя в знаменитой начальной фразе «Слова…» обращение братіе стоит на шестом (!) месте от начала (Не лѣпо ли ны бяшетъ, братіе…), эта его позиция оказывается единственно возможной с учетом правил порядка слов, действующих в тексте памятника

Современные славянские, романские и германские названия кириллицы восходят к ранней хорватской форме *kürillica / *kurillica, впервые зафиксированной в латинских актах Дубровника и Котора как chiuril(l)iza и curiliza. Изначально хорватский термин *kürillica обозначал глаголицу. Семантический сдвиг произошёл в конце XIII в. на фоне формирования средневековой научной традиции, согласно которой автором глаголицы считался святой Иероним. Под её влиянием в латинских источниках глаголица стала называться alphabetum Hieronymianum. Вследствие этого Кирилл Философ стал восприниматься как создатель кириллицы, которая получила научное латинское наименование alphabetum Cyrillianum (Cyrillicum, Cyrilliacum). Под влиянием позднесредневековой и ренессансной латинской ученой традиции формировались современные европейские термины для обозначения кириллицы. Формы типа chiuril(l)iza были заимствованы европейскими гуманистами, а также учёными Просвещения и раннего роман тизма, писавшими на итальянском, английском, французском и немецком языках. Из итальянского, а позднее из польского и немецкого языка термин КИРИЛЛИЦА был заимствован в русский. Украинский и, вероятно, болгарский языки также восприняли это слово из немецкого. В сербском языке форма ћирилица (ćirilica) напрямую восходит к хорватскому источнику. Словацкие и ранние польские обозначения кириллицы происходят от латинизированной формы cyrillica.