Спор Мережковского и Струве на последнем заседании1 произвел на ме-ня тягостное впечатление.
Представлен литературный портрет писательницы Поликсены Соловьевой (Allegro) (1867-1924), младшей сестры знаменитого философа, в контексте рецепции наследия В. С. Соловьева в творчестве «младших» символистов и деятелей «неохристианского» движения. Отдельное внимание уделено повести «Небывалая» (1912 г.), которая является поздней полемической репликой на софиологию Соловьева и его религиозно-эротическую утопию с позиций модернистского жизнетворчества и саморефлексии. Подчеркнуто, что интерес к творчеству писательницы актуализировался на рубеже XX-XXI веков на волне популярности гендерной теории и феминистских концепций, когда важное место заняли исследования феноменов женского авторства и женского письма. Рассматриваются обстоятельства, связанные с выступлениями Соловьевой в Санкт-Петербургском Религиозно-философском обществе, посвященными памяти философа: реакция ближайшего окружения, медийное освещение. Впервые публикуется полный текст доклада «Несколько слов о моем брате Вл. Соловьеве», с которым она выступила на собрании Религиозно-философского общества 19 января 1913 г. В научный оборот вводятся и другие архивные материалы, что позволяет восполнить существующие лакуны в творческой и личной биографии писательницы.
Несмотря на то что произведение Вл. С. Соловьева «Три разговора о войне, прогрессе и конце всемирной истории» хорошо изучено, фрагмент этого труда «Краткая повесть об антихристе» до сих пор вызывает определенные вопросы у интерпретаторов. Так, не до конца прояснены причины отсутствия стилевого единства частей повести. Исследователи по-разному объясняют данный факт. В связи с этим исследуются причины стилевых особенностей произведения. В свете указанной проблемы представляется целесообразным снова обратиться к тексту «Краткой повести об антихристе» и посредством метода критической интерпретации, а также исходя из презумпции добросовестности автора (Соловьева) на ее материале попытаться прояснить, является ли отсутствие стилевого единства текста результатом некоего замысла или же следствием исторических особенностей создания произведения. Выдвигается гипотеза о том, что изменение стиля, тона повествования, некоторых характеристик главного героя повести связано с тем, что, исследуя природу зла, Соловьев фактически затрагивает два аспекта одного и того же феномена, названного антихристом: в первом случае Соловьев рассматривает индивидуально-психологическое измерение зла; во втором случае Соловьев изучает социальное измерение зла. Рассматривается позиция Г. Д. Гурвича и Б. П. Вышеславцева в отношении описанного Соловьевым феномена антихриста, который определяется Вышеславцевым как власть техники или техника власти, в которой он усматривает имманентное зло индустриальной культуры. На основе анализа художественных образов повести делается предположение том, что в конце жизни Соловьев испытывал повышенный интерес к протестантизму.
По рукописным источникам восстанавливается правильное прочтение заключительного стиха эпиграммы Вл. С. Соловьева на К. П. Победоносцева («На разных поприщах прославился ты много…»), уточняется время ее создания (Святки 1891/1892 гг.) и впервые дается развернутый комментарий к этому произведению и появившейся одновременно с ним эпиграмме-«оде», написанной в соавторстве с кн. С. Н. Трубецким. Исправляются ошибки и неточности, копившиеся с момента первой публикации эпиграмм (1902 г., 1918 г.). Детально, с опорой на архивные источники, реконструирован исторический эпизод, давший повод к остроумным поэтическим инвективам против обер-прокурора Синода. Материал для предпринятого исторического экскурса был обнаружен в архиве С. А. Рачинского, хранящемся в РНБ. В приложении к статье публикуется одно из писем Рачинскому А. Н. Бахметевой (писательницы, пострадавшей от плагиата, той самой «кражи», допущенной Победоносцевым, которую и высмеял Вл. С. Соловьев). Письма других лиц обильно цитируются в тексте.
Рецензируется книга В. П. Троицкого «Тропа и путь, или Ономатодоксия», рассматриваются ее замысел и основные идеи. По содержанию книга представляет собой философский дневник, который автор писал в течение нескольких десятилетий. На ее страницах автор размышляет над концепциями как русских религиозных мыслителей «соловьевской» линии (прежде всего, Вяч. И. Иванов, о. П. Флоренский и А. Ф. Лосев), так и современных ее исследователей и философов (например, А. Н. Паршин). Отмечается, что жанровое разнообразие книги (академические статьи, воспоминания, письма, художественные зарисовки) подчинено определенной цели - введения читателя в хронотоп мыслителя с последующим вовлечением в исследуемые им интеллектуальные сюжеты. Основной философский мотив книги В. П. Троицкого - выявление символического основания действительности в ее многочисленных «зримых» формах, от мистических и метафизических до повседневных. Показано, что важнейшей философской проблемой книги является проблема символа в постановке отечественных теоретиков. В этой перспективе идеи автора рассматриваются в контексте хронологически близких ему исследований русского символизма (С. С. Хоружего, В. В. Бибихина, Л. А. Гоготишвили). Отдельно уделяется внимание описанию автором соотношения знака, символа и мифа. Значительная часть книги посвящена философии математики и философии информатики. Показано, что автор решает ряд современных проблем в этих областях, используя символистскую методологию.
Рассматривается роман «Доктор Живаго» Бориса Пастернака с точки зрения теории всеединства Владимира Соловьева. Проводится мысль о том, что ключевым положением теории всеединства Соловьева является идея противостояния мира положительного всеединства и мира эмпирической разобщенности, а также необходимость их воссоединения. Утверждается, что Соловьевым разработаны два пути воссоединения - эволюционно-исторический и индивидуально-экзистенциальный, осуществляемый через творчество и любовь. Отмечено чувство всеединства, присущее Пастернаку, выражаемое им через понятия жизни и бессмертия, средством достижения которого для поэта является история, понимаемая им в христианской парадигме как уже наставшее будущее. Утверждается, что в романе оба пути восстановления всеединства, намеченные Соловьевым, сливаются благодаря идее Пастернака, согласно которой история не сможет прийти к своей финальной цели без сознательного и свободного участия в историческом процессе человека. Обсуждается, что парадигмальной формой этого участия является творчество, которое должно приобрести теургический характер. Показано, что средством, позволяющим главному герою романа раскрыть божественное измерение на пути теургического творчества, является философия любви Соловьева. Делается вывод, что сборник стихов, созданный главным героем как итог его жизни, представляет собой образ наступившего будущего и одновременно явление красоты высшего мира всеединства, способной оказывать преобразующее воздействие на эмпирическую действительность, о чем повествуется в эпилоге романа.
Рассматривается «Симфония (2-я, драматическая)» А. Белого в интертекстуальном аспекте с точки зрения рецепции эсхатологических представлений и прогнозов Вл. Соловьева, выраженных философом в «Краткой повести об антихристе». Отмечаются приметы влияния данного произведения на разных уровнях художественного целого «Симфонии»: ощущение культурного упадка и предчувствие катастрофы, равновеликой Апокалипсису; мысли о решающей роли России в решении судьбы мира, а также о божественном женском начале (Софии) как залоге мирового единства и гармонии. Отмечаются образные сходства в «Повести» Соловьева и «Симфонии» Белого, которые восходят к «Откровению» Иоанна Богослова. Преемственность между «Повестью об антихристе» и «Симфонией (2-й, драматической)» подчеркивается через образ самого Вл. Соловьева, введенный Белым в повествование в качестве резонера, наделенного одновременно атрибутом апокалиптического трубящего ангела. Отмечается также преемственность Белого в построении художественного мира «Симфонии» посредством внесения мистерийного смысла в обыденность, а также в иронических интонациях нарратива, восходящих к Соловьеву. Делается выводы о том, что соловьевское влияние стало организующим, структурирующим началом текста «Симфонии (2-й, драматической)», транслирующей умонастроения философа в пространство русского символизма.
Хаос занимает центральное место в системе поэтических образов Ф. И. Тютчева, однако до сих пор слабо отрефлексировано его соотношение с онтологической категорией свободы, концептуализация которой происходит в русской философии, представленной в данном исследовании традицией софиологии и персонализма. Обращение к философским системам В. С. Соловьева, С. Л. Франка и С. Н. Булгакова обосновано спецификой прочтения и интерпретации ими тютчевского наследия и схожестью в трактовке концепции хаоса как субстанциального начала реальности. Проанализированы результаты современных отечественных и зарубежных философских исследований концепций хаоса в их связи с поэзией, мистикой и творчеством русских религиозных мыслителей. Утверждается, что наиболее продуктивным для осмысления мистического аспекта хаотического начала может стать сопоставление его репрезентаций в лирике Тютчева и онтологической гносеологии Н. А. Бердяева. Предложена трактовка понятия свободы как ключевой характеристики порождающего начала хаоса, лежащего в основе персоналистического бытия. Выявлены связи категорий хаоса, свободы и личности с концепцией Ungrund, обозначены линии расхождения в понимании природы Божества, космической иерархии, личностной реальности, пути Эроса и Танатоса у Бердяева и Тютчева. Дан обзор основных аспектов философии свободы Бердяева и его метода интерпретации мистического начала, причинности и субстанции в качестве инструментария для дискурсивного анализа философской поэзии Тютчева. Делается вывод, что корреляция свободы и хаоса как концепций софиологического и персоналистического учения осуществляется в русской философии через мистическое понимание творческого первоначала, вдохновением и интуитивным стимулом которого выступает поэзия Тютчева.
Работы В. С. Соловьева о Я. П. Полонском (статья «О лирической поэзии», критический очерк «Поэзия Я. П. Полонского», энциклопедическая статья «Полонский» и некролог «Яков Петрович Полонский») впервые рассматриваются в широком литературно-критическом контексте. Содержание статей философа исследуется сквозь призму сложившейся к 1890 г. истории рецепции лирики поэта. Сопоставляются оценки В. Г. Белинского, Н. А. Некрасова, А. В. Дружинина, Н. А. Добролюбова, М. Е. Салтыкова-Щедрина, И. С. Тургенева, Н. Н. Страхова, выявляются основные характеристики, данные Полонскому в критике 1840-1880-х гг. (поэт формы, поэт-мечтатель, чистый лирик, литературный эклектик, поэт без идейного направления). Статьи Соловьева анализируются в аспекте имплицитного диалога с предшествующей критикой, что позволяет конкретизировать позицию философа в важнейших для истории восприятия творчества Полонского дискуссиях: о соответствии формы содержанию его поэзии, о соотношении рефлексии и вдохновения в лирике поэта, о целостности его мировоззрения, об идейном направлении его произведений, о характерных чертах его поэтики. Доказывается, что Соловьев, формируя собственную концепцию лирического творчества, теоретически обосновывает значение Полонского для русской литературы и закрепляет за ним роль одного из первых лириков послепушкинской эпохи. Утверждается, что в статьях Соловьева создается целостный образ Полонского-поэта: характеризуются его эстетические взгляды, мировоззрение, принципы поэтики; определяется корпус программных стихотворений, в которых Полонский раскрывается как чистый лирик; намечается его место в ряду поэтов-современников.
Рассматриваются онтологические основания и аксиологические смыслы феномена войны, представленного в творчестве русских мыслителей ХIХ-ХХ веков. Анализируются онтологические основания и аксиологические смыслы войны в творчестве Л. Н. Толстого, Ф. М. Достоевского, Вл. Соловьева, Н. А. Бердяева, С. Н. Булгакова, Ф. А. Степуна и других мыслителей того времени. Несмотря на различие интерпретаций, подчеркивается общность восприятия войны в пространстве русской философии в парадигме общей беды, которую необходимо преодолеть, объединив усилия всего народа. Война рассматривается как необходимый этап, имеющий аксиологическую значимость, на пути к царствию Божию, на пути построения нового справедливого миропорядка, имеющий очищающий эффект. Анализируются также некоторые трактовки западных философов, касающиеся феномена войны. Подчеркивается, что в западной философской мысли война рассматривается как «естественное состояние», как регулятор численности населения, воспринимается как игра, в том числе и игра в Бога, в сверхчеловека. Делается вывод о том, что для западной культуры война - это естественное состояние, это государствообразующее явление, тогда как в русской философской мысли война - это преодоление зла, это последний шаг на пути построения справедливого общества.
Рассматривается концепция «христианского социализма» Н. А. Бердяева (1874-1948). Дается обзор терминологических формулировок социально-политических взглядов Бердяева, встречающихся в научных исследованиях. Выдвигается гипотеза о разработке Бердяевым концепции «христианского социализма» после революции 1917 г. для противодействия марксистскому атеистическому социализму. Для анализа концепции «христианского социализма» Бердяева используется методология исследовательских программ И. Лакатоса. Обосновывается возможность экспликации концепции «христианского социализма» Бердяева в терминах методологии Лакатоса за счет частичного метафорического структурирования согласно используемой в исследовании теории концептуальной метафоры Дж. Лакоффа и М. Джонсона. Рассматривается становление течения «христианского социализма» в России в начале XX века. Излагается социально-политическая программа «христианского социализма» С. Н. Булгакова, подготовленная во время революции 1905-1907 гг. Утверждается, что идеи «христианского социализма» Булгакова оказали влияние на Бердяева. Обосновывается тезис о том, что Бердяев в условиях политического подъема марксистского атеистического социализма после революции 1917 года сформулировал концепцию «христианского социализма», критически пересмотрев версию «христианского социализма» Булгакова. Аргументируется, что метафизическим ядром («твердым ядром») концепции «христианского социализма» Бердяева является персоналистическое учение, а ее «защитным поясом» - идеи корпоративизма, синдикализма и социальной демократии. Концепцию «христианского социализма» Бердяева следует рассматривать как «исследовательскую программу», усовершенствованную для миропорядка, сложившегося после 1917 года. Отмечается, что в современном социально-политическом дискурсе России идеи Бердяева могут обладать практическим значением, связанным с продвижением социальной демократии как политической системы, отвечающей традиционным российским ценностям.
Предлагается анализ репрезентации образа Церкви настоящего и будущего в трудах Н. А. Бердяева 1911-1948 гг. Показано значение трактовки философом божественной и человеческой свободы, а также христианского откровения о грехопадении и искуплении для понимания его образа Церкви. Разъясняется антропологический смысл и экклесиологическое значение мифа о «нетварной свободе» ( Ungrund ). Показана специфика понимания Бердяевым эсхатологического измерения жизни Церкви, в контексте которого анализируется его представление о Церкви как богочеловеческом процессе. Реконструируются и интерпретируются в контексте особенностей наступившей на глазах философа постконстантиновской эпохи принципиальные черты образа Церкви настоящего и будущего, отражающие его представление о ее сокровенной природе. Разъясняются историософское содержание и антропологический смысл «хилиастического упования» Бердяева. Рассматривается воплощение экклесиологических интуиций Бердяева в исторической жизни Русской церкви в XX в.