Статья: ВАРИАТИВНОСТЬ ОКОНЧАНИЙ ГЛАГОЛОВ В ФОРМЕ 3-ГО ЛИЦА... НАСТОЯЩЕГО ВРЕМЕНИ В ГОВОРЕ ВОКРУГ ГОРОДА ОПОЧКИ (ПСКОВСКАЯ ОБЛАСТЬ, ОПОЧЕЦКИЙ РАЙОН) (2023)

Статья посвящена псковскому говору четырёх близкорасположенных деревень в Западнодвинском районе Тверской области. Говор относится к группе среднерусских акающих псковских говоров и соседствует со смоленскими говорами, относящимся к южнорусскому наречию. В работе описываются морфологические и синтаксические черты говора. Морфологический анализ посвящён падежным окончаниям имени существительного, личным, указательным и вопросительно-относительным местоимениям, глагольной парадигме презенса, возвратным суффиксам глагола, морфологии причастий. В синтаксических разделах описаны согласование причастий, номинативный объект, некоторые конструкции с предлогами, конструкция со связкой быть и финитным глаголом в прошедшем времени, а также способы выражения внешнего посессора.

Дискуссия о принципах построения «Словаря словообразовательных аффиксов русского языка» В. В. Лопатина и И. С. Улуханова привлекла всеобщее внимание к критическим и нерешенным проблемам русской лексикографии. Однако, как представляется, наряду с обсуждением и критикой частных решений, важно ясное понимание того, на каких теоретических принципах основываются резко противоположные и противоречивые интерпретации мотивированности, словообразовательных единиц и их семантики. В статье вскрывается, как дискуссионные непоследовательности и слабые стороны лексикографического представления непосредственно связаны с базовой концепцией (следование «принципу множеств» либо «принципу парности») и с предпочтением тех или иных критериев. При этом многие сложные переходные случаи (двойная мотивация, перенос морфемных границ) не могут быть в достаточной мере учтены при любом применяемом в настоящее время подходе. При несовместимости подходов снятие строгих дихотомий и необходимая транспарентность, по-видимому, могут быть обеспечены в перспективе только с помощью компьютерной лексикографии

Статья посвящена вопросам реконструкции праславянского названия селезёнки, которое фигурирует в научной литературе в целом ряде вариантов (*selzena, *solzena, *sьlezena, *selzenь и т. д.). Рассматриваются причины, приведшие к появлению множества вторичных форм. Обсуждаются особенности взаимоотношений слов селезёнка и селезень, а также решается вопрос о том, какое из них этимологически первично. Предлагается новое объяснение утраты -p- в обсуждаемом праславянском слове (*selzena вместо ожидаемого *spelzena).

В настоящей статье предлагается новая интерпретация для нескольких тёмных участков текста берестяной грамоты No 307. Важнейшая из предложенных поправок к чтению состоит в том, что из пяти букв предпоследней строки, изображенных на прориси как зачёркнутые, четыре попали на трещину бересты и должны быть включены в текст грамоты. Единственная действительно зачёркнутая буква позволяет довольно уверенно реконструировать замысел последней фразы, которая содержит аномально много графических ошибок и вдобавок представляет собой результат неудачной синтаксической правки. Кроме того, в статье даётся фонетический комментарий к топониму Горотънеи, содержащему ошибку в обозначении глухости-звонкости согласного. В статье также выдвигается гипотеза о возможной просопографической связи упомянутого в грамоте Парфея с фигурирующим в рядной Василия Федоровича (пергаменной грамоте No 130) Нефедьей Парфеевым. В итоге последняя фраза грамоты и, следовательно, вся грамота получает более надёжное истолкование, чем имела до сих пор: крестьяне жалуются своим господам на их подчиненных, Парфея и Нетребуя, обвиняя их в фальсификации завещаний и судебных повесток, а те утверждают, что лишь прикладывали печать к этим документам, не имея оснований усомниться в их подлинности.

В статье рассматривается функционирование восточных реалий в текстах русской скорописной деловой письменности из среднеазиатских дел Посольского приказа XVII в. — старинных русских переводах челобитных хивинских и бухарских послов, росписях ханских и посольских подарков, предназначенных российским правителям и другим российским должностным лицам, статейных списках русских посланников в Среднюю Азию, отписках воевод русских городов, Посольских книгах по связям России с Хивой и Бухарой, хранящихся в фондах 109 «Сношения России с Бухарой», 134 «Сношения России с Хивой» Центрального государственного архива древних актов в Москве. Показана лингвистическая содержательность указанных источников: на большом фактическом материале проанализирована адаптация восточных реалий в текстах старинных русских переводов челобитных хивинских и бухарских послов, ханских и посольских подарков, написанных на официальных среднеазиатских языках — тюрки и фарси XVII в., а также пути их проникновения в словарный состав русского языка. Самое главное, каждая из этих восточных реалий исследована в сопоставлении с соответствующим ей восточным эквивалентом. Отмечено, что они предоставляют в распоряжение лингвистов ценный материал для решения ряда актуальных теоретических вопросов русской исторической лексикологии: 1) толкование восточных реалий в скорописных русских текстах среднеазиатских дел Посольского приказа; 2) выявление восточных реалий, не засвидетельствованных в «Словаре русского языка XVI–XVII вв.»; 3) более ранняя фиксация восточных реалий, чем в исторических словарях русского языка; 4) установление и уточнение нового значения некоторых восточных реалий

Исследование расширяет круг текстов, традиционно привлекавшихся для решения вопроса об источниках никоновской книжной справы, и, как следствие, круг языковых явлений, характеризующих Требник 1658 г. на фоне предшествующей богослужебной традиции. Грамматические особенности четырех богослужебных чинов в Требнике Никона 1658 г. рассмотрены в сравнении с теми же текстами в составе ранних редакций XIV в., юго-западных редакций (Гедеона Балабана и Петра Могилы) первой половины XVII в. и московских дониконовских печатных требников (1639 и 1651 гг.), с привлечением греческого оригинала чинов по венецианскому изданию 1602 г. В ходе сопоставления был выявлен ряд последовательных языковых соответствий, которые могут рассматриваться в качестве характеризующих никоновскую редакцию требника на фоне предшествующей традиции. Круг этих языковых черт шире, чем указанный исследователями, опиравшимися на данные кавычных экземпляров Требника Никона. Проведенный анализ показал, что языковой вариант в этом издании ориентирован на требники, принадлежащие разным территориальным церковнославянским узусам, а не только на юго-западный извод или грамматику греческого оригинала: московский старопечатный второй трети XVII в. (флексии -ы, -и в род. п. ед. ч. жен. и муж. рода, им.-вин. п. мн. ч. жен. рода и в вин. п. мн. ч. муж. рода мягкой разновидности 1-го склонения; формант -ите в императиве), югозападнорусский в редакции Петра Могилы (л-форма со связкой во 2 л. ед. ч. для выражения прошедшего времени) и афонский XIV в. (возвратный глагол на месте аналитического пассива; местоимения того / его для выражения 3 л.; конструкция да + индикатив при передаче греческой конструкции ἵνα + conj.). Основным фактором, определяющим употребление рассматриваемых в статье грамматических форм и конструкций в Требнике 1658 г., является устранение вариативности в их оформлении

В статье исследуются лексические особенности церковнославянского перевода латинских подписей под гравюрами Библии Пискатора 1643 г. в экземпляре, хранящемся в Государственной Третьяковской галерее. Лексика Библии Пискатора рассматривается в сопоставлении с лексикой библейских переводов Чудовского книжного круга второй половины XVII в., прежде всего с Новым Заветом перевода Епифания Славинецкого и Евфимия Чудовского. Выявляются общие черты словоупотребления: наличие лексических грецизмов, а также наличие опосредованных полонизмов. При этом в переводе латинских подписей Библии Пискатора отмечается значительное расхождение с церковнославянской традицией при выборе ряда лексем (в частности, вепрь — porcus, а не свинии). Устанавливается, что для обоих переводов характерно обращение к составленным Епифанием Славинецким лексиконам и польским библиям. Перевод латинских подписей под гравюрами Библии Пискатора в лингво-культурологическом аспекте может трактоваться как один из подготовительных этапов для перевода полной Библии, над которым работали чудовские книжники

Статья посвящена исследованию специфики семантики глаголов с корнем -ча-/-чьн- (начати/почати/учати) в истории русского языка, инфинитивные конструкции с которыми рассматривались в качестве претендентов на грамматикализацию в сложное будущее время. Показано, что исконная семантика глаголов с корнем -ча- / -чьн- отличалась от значения современного русского начать: они выражали не собственно фазовое значение (выделения начальной фазы ситуации), а наступательность, т. е. переход от отсутствия ситуации к ее наличию. Этой спецификой семантики, представленной и в старославянских, и в древнерусских текстах и сохраняющейся в истории русского языка вплоть до нового времени (а в северных говорах и поныне), объясняются все особенности их употребления и сочетаемости (возможность сочетания со стативами, конструкции с отрицанием при инфинитиве, употребление в составе нарративной цепочки); именно за счет этой специфики возникает иллюзия их формализации. Эти свойства -ча- / -чьн-глаголов в равной мере проявляются как в презенсе, так и в прошедшем времени, причем частотность их в том или другом временном плане обусловлена нарративным / ненарративным характером текста. Чрезвычайно употребительный в старорусскую эпоху новый глагол учать, столь же стремительно впоследствии теряющий популярность, по семантике не отличается от начать / почать, высокая его частотность в презенсе c референцией к будущему в значительной степени связана с формуляром московского делового языка, в местных деловых документах его доминирование не столь очевидно, а в нарративных текстах даже в рамках делового регистра преобладает употребление учать в прошедшем времени. Ни один из глаголов с корнем -чьн- не был грамматикализован в показатель будущего времени: отличия их употребления от современного начать связаны со спецификой семантики, которая развивается в собственно фазовую в диалектной системе Центра только в новое время

Статья посвящена исследованию тонального контура ответных диалогических реплик в севернорусских говорах Пинежского, Виноградовского, Мезенского, Лешуконского и Верхнетоемского районов Архангельской области на материале данных диалектных речевых корпусов и магнитофонных записей автора 1987–1999 гг. общей длительностью 47 часов. Проведенный анализ дает основания утверждать, что этот тип мелодического контура в эталонном виде (при наличии значительного числа заударных слогов в конечном во фразе акцентоносителе) имеет следующую фонетическую структуру: низкий тон, ассоциированный с ударным гласным + восходящий тон, ассоциированный с сегментом (слогом), следующим непосредственно за ударным гласным + высокий тон, ассоциированный с отрезком между ударным и конечным в слове гласным + нисходящий тон, ассоциированный с конечным в слове гласным + низкий тон, ассоциированный с концом конечного в слове и фразе гласного. При реализации контура на одном (последнем во фразе) слоге может наблюдаться его компрессия: сокращение (вплоть до полного отсутствия) продолжительности отрезка с ровным высоким тоном и фрагмента с конечным понижением тона. При этом в исследованных архангельских говорах не существует запрета на ассоциацию трех тональных целей с одним слогом, поэтому усечение контура отсутствует. В качестве фонологической интерпретации предлагается структура L* H- L% (тональный акцент — низкий тон, фразовый тон — высокий, пограничный тон — низкий).

Данная статья пытается подвести итог многолетним дискуссиям о происхождении слова одинарный: описана история этого прилагательного, приведены самые ранние обнаруженные примеры, объяснена хронология его народноэтимологических преобразований. Изначально форма одинарный появляется в результате диссимиляции в слове ординарный, а затем, в результате аттракции к числительному один, семантически отделяется от исходной лексемы. Рассмотрены заимствованные прилагательные на -арный, соотносимые по смыслу с числительными (бинарный, тернарный и мн. др.), приведены хронологические данные об употреблении подобных слов до начала XX в., собраны сведения, помогающие установить стилистический статус этих прилагательных. Во второй части статьи, синхронической, приведен список не зафиксированных словарями прилагательных на -(н)арный, соотносимых с числительными и образованных по продуктивной в современном русском языке модели словообразования, существование которой ранее отрицалось в научной литературе. Речь о словах с начальной частью, восходящей к древнегреческому языку (типа тетранарный и пентанарный), и о словах с исконным первым элементом (типа четырёхнарный и пятиарный); отдельно рассмотрены псевдолатинизмы типа унарный или квартернарный. Описаны явления морфемики и морфонологии, наблюдаемые в данной группе прилагательных; предложен возможный механизм возникновения этой словообразовательной модели. Кроме того, рассмотрен ряд близких любопытных слов, не относящихся к ней напрямую