Статья: "И ВОЛКИ МАРКСИЗМА СЫТЫ, И ОВЦЫ ИДЕАЛИЗМА ЦЕЛЫ...": ПЕРВАЯ РЕЦЕПЦИЯ "ПРОБЛЕМ ТВОРЧЕСТВА ДОСТОЕВСКОГО" В РОССИИ (2025)

Понятие «merveilleux scientifique» (научно-чудесное) сформировалось во Франции второй половины XIX в. по отношению к загадочным научным (а также паранаучным) феноменам и почти одновременно - по отношению к типу нарратива, отражавшему эти феномены. Наиболее широкое распространение это понятие получило в «прекрасную эпоху», войдя в состав жанровой дефиниции «роман научных чудес» (roman merveilleux scientifique). В статье рассматривается отражение соответствующей проблематики в периодической печати, ученых сочинениях и массовой прозе 1870-1910-х годов. Отмечается, что область «научно-чудесного» отличалась расплывчатостью и вбирала в себя не только таинственные явления человеческой психики (хотя в первую очередь именно их), но и новейшие технические достижения и научные открытия, а также образцы мастерского иллюзиона (под влиянием высокой популярности циркового зрелища). Основоположником «романа научных чудес» чаще всего считали Жюля Верна; с ним конкурировал Ж. Рони-старший, а позднее - Герберт Уэллс, чье творчество во Франции восприняли как интеллектуальную альтернативу «популярной» фантастики. Часть авторов применяла интересующее нас понятие как оценочное (В. Сегален, критиковавший Э. Золя за псевдонаучность); другие, напротив, стремились возвысить ее до самостоятельной эстетической категории, пришедшей на смену традиционным типам фантастического (М. Режа, М. Ренар). Наиболее подробно и в то же время не без полемического уклона данная проблематика была артикулирована в статье писателя Мориса Ренара «О романе научных чудес и его влиянии на понимание прогресса», опубликованной на страницах газеты Le Spectateur 6 октября 1909 г. Впоследствии Ренар утратил интерес к данному термину, который, однако, имел хождение во Франции вплоть до усвоения англоязычного термина «science fiction» (конец 1940-х годов). Конструкт «merveilleux-scientifique» оказался реанимирован частью современных французских исследователей, изучающих истоки национальной научной фантастики и настаивающих на ее специфике по сравнению с англоязычными образцами.

В истории становления верлибра новаторство А. Рембо стало общепризнанным фактом, однако роль П. Верлена не исчерпывается тем, что он способствовал опубликованию стихотворений Рембо, считающихся первыми образцами свободного стиха на французского языке. И Верлен, и Рембо ощущали внутренним слухом метрические границы, в частности цезуру, демонстрировали в своих стихотворениях большую свободу в обращении с этим просодическим элементом. Рембо при чтении сборника Верлена «Галантные празднества» обращает внимание не на образы, а именно на неклассическую цезуру. В статье приведена типология аномалий в цезуре, показана актуализация неклассической цезуры для современного французского стиха после разрушения силлабики. Во французском стиховедении стихотворение Рембо “Qu’est-ce pour nous, mon creur”, написанное как отклик на подавление Парижской коммуны, считается первым текстом, в котором концентрация нарушений правил цезуры ставит под вопрос возможность продолжать писать александрийским стихом. Цезура как просодический модификатор была носителем коллективной памяти о произносительных нормах и практиках чтения стихов. Смещение цезуры, ее каламбурное обыгрывание стало одном из этапов расшатывания силлабики, перехода к верлибру - стиху нового общественного порядка, новых практик чтения в ситуации доступности бумажного носителя.

В статье в сравнительном аспекте анализируются хронотопы двух известных американских романов ужасов XX в. - «Призрак дома на холме» Ш. Джексон и «Степфордские жены» А. Левина. Хронотоп «нехорошего дома» в первом случае и хронотоп «нехорошего города» во втором рассматриваются как варианты специфически усвоенного американской художественной традицией готического хронотопа замка. Свойственные хронотопу замка устойчивые характеристики -мотив «разумного дома», указание на темное прошлое локации, а также ее подчеркнутая изолированность от внешнего мира - аккуратно воспроизводятся Джексон и Левиным, что иллюстрирует отношение преемственности между английской литературной готикой и американской литературой ужасов. Также в статье делается вывод о том, что «нехороший дом» и «нехороший город» сохраняют жанрообразующую функцию хронотопа, консолидируя поэтику субжанров «дом с привидениями» и «ужасы в маленьком городке».

«Очки Иосифа», «В пещере», «Когда я по лестнице алмазной.», «Легенда о старухе, искавшей плотника», «Тайная вечеря», «Мать» и др., в которых изобразительно-выразительная подробность (портретная, пейзажная, предметна, бытовая) становится основным средством создания библейских образов; утверждается, что, отступая от иконографической традиции и наделяя библейских персонажей «слишком человеческими» штрихами, поэт акцентирует важные для себя мировоззренческие установки, главная из которых - прозрачность границ между земным и небесным, слияние миров в точке наивысших духовных проявлений человека; отмечается, что художественная деталь в лирических текстах Набокова с евангельской тематикой выполняет ряд взаимозависимых и взаимодополняемых функций: визуализатора, смыслового акцента, метафоры, часто возвышается до символа, становится главным элементом двух разнонаправленных процессов: десакрализации и сакрализации.

Готическая традиция, как и жанровое измерение новеллистичности, по-разному преломлены во многих пушкинских текстах, причем не только повествовательных; в статье рассмотрены «Борис Годунов», «Полтава», «Выстрел», «Пиковая дама». Имея стремлением преподать читателю моральный урок, Пушкин вместе с тем приходит к эстетизации истории, что созвучно Потоцкому и Гоголю. В связи с этим у Пушкина появляется занимательность, его внимание привлекают в той или иной мере исключительные личности. В отличие от преобладания морализма в гоголевском варианте жанра новеллы и преобладания действия над смыслом в варианте Потоцкого, у Пушкина заметно равновесие действия и смысла. Пушкиным и Гоголем использован вариант жанра новеллы, близкий Сервантесу, с заметной философизацией художественного смысла.

В статье рассматривается мотив исторического возмездия в оде «Вольность» и в трагедии А. С. Пушкина «Борис Годунов». В «Вольности» он представлен серией таких событий, как казнь Людовика XVI, расплачивающегося за «ошибки» предков (согласно истолкованию Ю. М. Лотмана, развитому Д. П. Ивинским, за казнь тамплиеров Филиппом Красивым) и тирания Наполеона - наказание за беззаконное убийство монарха. В «Борисе Годунове» это упоминаемые в тексте убийство царевича Димитрия Борисом Годуновым, поражение Годунова от Самозванца и гибель Борисовых сына и жены, лишенных жизни Лжедимитрием и находящиеся за пределами его фабулы, но памятные образованным читателям падение и убийство Самозванца (намек на это содержится в сне Григория Отрепьева) - свержение и пленение Василия Шуйского, изменившего сначала Годунову, а затем Лжедимитрию. Во всех этих случаях возмездие за грех само тоже является преступлением. Мотив, представленный в трагедии «Борис Годунов», рассматривается в сопоставлении с карамзинской исторической концепцией и с идеей христианского провиденциализма.

Публикуемые пометы Л. В. Пумпянского на книгах «Формальный метод в литературоведении: критическое введение в социологическую поэтику» (1928) П. Н. Медведева и «Марксизм и философия языка: основные проблемы социологического метода в науке о языке» (1929) В. Н. Волошинова, написанных М. М. Бахтиным и изданных под именами его друзей, открывают исключительную возможность понять, как воспринимались эти книги в ближайшем бахтинском окружении. Благодаря этим вдумчивым пометам, покрывающим в каждой из двух книг большую часть страниц, становится еще более очевидным отличающее эти труды неисчерпаемое теоретическое богатство и тем самым их незаменимое место в литературоведческом, лингвистическом и философском наследии М. М. Бахтина.

В статье рассматривается один из важнейших источников научной биографии М. М. Бахтина - издания с маргиналиями ученого, сохранившиеся в различных библиотеках страны. Работа с этими изданиями позволяет уточнить некоторые детали жизни исследователя, конкретизировать его работу над теми или иными проблемами. Формуляры, сохранившиеся в отдельных книгах из библиотеки Мордовского государственного университета, дают основания для дополнений в бахтинском хронографе. Автор подчеркивает, что книги с маргиналиями Бахтина, в их числе и те, которые не упоминаются в его сочинениях или комментариях к ним, позволяют не просто дополнить бахтинский «список литературы», но вводят в научный оборот значительный круг имен и текстов, ранее остававшихся за пределом внимания исследователей.

Соотнося характер народно-смехового слова у Гоголя и Рабле в большом историческом времени, М. М. Бахтин обнаруживает у обоих писателей принадлежность одной и той же вещи двум культурносмысловым сферам. Обоюдный комизм в зеркале друг друга вводит эти сферы в зону контакта и взаимодействия. В то же время романтическая составляющая гоголевского восприятия волшебно олицетворенной природы обусловила в его ранних циклах лирический драматизм народного отношения к ней. Поэтому, в отличие от Рабле, смеховое начало Гоголя соединяет в вещи культуру и природу в поле блаженного народного бытия на границе с матерью-землей, - ограждая от невозвратного углубления в нее.

Статья - попытка подступиться к проблеме междисциплинарности в наследии М. М. Бахтина на диалогизующем фоне актуальности этой проблемы в современных гуманитарных исследованиях. Обосновывается глубокое различие между подходом Бахтина к проблеме междисциплинарности, с одной стороны, и историческими условиями (не)возможности преодолеть современный кризис автономии в гуманитарных дисциплинах и областях культуры - с другой. На материале раннего и позднего Бахтина показана идентичность и вариативность его трактовки культуры и текста, преодолевающей границы научных дисциплин без разрушения этих границ. Сопоставление первой публикации Бахтина, «Искусство и ответственность», и поздней статьи «Проблема текста» позволяет почувствовать непрерывность его междисциплинарной программы, а также изменчивость (вариативность) этого проекта, развивавшегося в научном контексте эпохи.