Статья: ТЕХНИКИ ДРЕССИРОВКИ ФАНТАЗИИ И СТРАТЕГИИ ЭВФЕМИЗАЦИИ СОВЕТСКОЙ БЮРОКРАТИИ ПОСЛЕ ЧЕРНОБЫЛЬСКОЙ АВАРИИ: САРКОФАГИ, ПЬЕСЫ, ЗАКЛЮЧЕНИЯ И ОТЧЕТЫ (2024)

Социологическая литература о зомби обычно посвящена человеческим проблемам (капитализм, поп-культура и др.), а не зомби как таковым. Зомби как особая форма (не)жизни остается для социологов слепым пятном. Ученые других дисциплин, в частности эпидемиологи и нейропсихологи мозга, уже предложили свою программу изучения зомби. Наша задача — наметить концепции и гипотезы, которые социология может внести в этот формирующийся междисциплинарный проект. В центре внимания находится социальная организация зомби в связи с наблюдаемыми особенностями их поведения. Один из ключевых вопросов будущей социологии зомби сформулировали (пока без удовлетворительного ответа) нейропсихологи Тимоти Верстинен и Брэдли Войтек: почему единичный зомби выглядит тупым и неуклюжим, а масса зомби действует как слаженная грозная сила? В поисках основы для понимания зомби эссе возвращается к идеям социологии классического периода (Георг Зиммель, Эмиль Дюркгейм, Габриель Тард) и более поздним социально-антропологическим интуициям Мэри Дуглас, Виктора Тёрнера и Рене Жирара. Социологический взгляд на зомби позволяет увидеть в них не патологию, а особый способ организации совместной (не)жизни, способный соперничать с человеческим

Вы когда-нибудь задумывались, почему нас пугают вещи, которые, казалось бы, не должны нас пугать? Что такого страшного в ребенке с ножом в руках или широкой улыбке клоуна? Почему образ клоуна стал одним из самых запоминающихся образов в фильмах ужасов? Чтобы ответить на эти вопросы, необходимо обратить внимание на структурные особенности интерпретативного процесса, который является неотъемлемым свойством человеческого взаимодействия. В перспективе символического интеракционизма Герберта Блумера интерпретация является центральным концептом, что позволяет нам по-особому взглянуть на механику того, как хорроры воздействуют на наши шаблоны мышления. В качестве кейсов для этой статьи были использованы фрагменты из фильмов «Хэллоуин» (1978) и «Ужасающий» (2016)

В фантастическом мире анимесериала «Обещанный Неверленд» (2019) людей выращивают на съедение монстрам. Однако так называемые человеческие фермы умело маскируются под сиротские приюты: ничего не подозревающие подопечные беззаботно проводят день за днем, пока, наконец, не получают «билет в большую жизнь», который на самом деле становится «билетом в один конец». При этом, если говорить об устройстве ферм, то они обладают большинством признаков тотальных институтов. Автор статьи рассмотривает характеристики вымышленных ферм «Неверленда» с точки зрения соответствия реально существующей в социологии теории тотальных институтов Ирвинга Гофмана, а также выделяет специфические особенности этого кейса

Автор, не прибегая к глубокому теоретическому анализу, показывает, как знание социологии позволяет видеть больше в обыденных голливудских фильмах о героях. Таким образом, злодеи перестают быть заложниками сюжета, но становятся заложниками общественного существования.

Миры цивильного и криминального настолько полярны, что почти никогда не пересекаются между собой. Один — порядок и стабильность, другой же — зловещий хаос. По крайней мере, на первый и очень обманчивый взгляд. В прогулках по неоновым улицам Японии 1980-х годов это озарение приходит постепенно. В сплетнях прохожих, в тенях городских аллей в жизнь города вплетаются грозные, но загадочные якудза. Они словно копоть с выхлопных газов общества, что проникает в его тончайшие изъяны и обнажает все своими грязными цепями. Серия игр «Якудза» прекрасно показывает эту еле заметную, но крепкую связь. А социология власти поможет нам копнуть глубже в ее смыслы и функции

Нет времени объяснять, про что этот текст: как можно этим заниматься, когда в сутках всего 24 часа. Успеть убраться, успеть доехать до университета, успеть поучиться — вот предел наших стараний. Добавьте в список «успеть победить всех демонов», если вы работник бюро общественной безопасности из манги «Человек-бензопила». Сквозной нитью через сюжет произведения разрешается дилемма двух хорошо знакомых нам стилей жизни. Я предлагаю посмотреть на вопрос через призму социологии города и найти новый, более практичный, но суровый ответ.

Научно-фантастическим аниме никого не удивить, совсем другое дело — аниме политико-философское, иллюстрирующее ключевые концепции таких классиков, как Платон, Томас Гоббс, Фридрих Ницше. И вслед за ними ставящее мысленный эксперимент, оформленный в художественное произведение, в котором человек как биологический вид полностью исчезает, частично эволюционируя в другое существо. То, как это может произойти, чем сопровождаться и к чему привести, является сюжетообразующим ядром в аниме-сериале «Из Нового света» (新世界より Синсэкай Ёри, 2012–2013) и предметом рассмотрения в настоящей статье

КТО БЫ ЗНАЛ, как я ненавижу писать аннотации. Хочется написать что-то вроде «ну открой ты саму статью, ну прочитай, ну не могу я укоротить все слова в пару сотен». С другой стороны, бывает, злишься, что аннотация плохо написана, и не понимаешь, читать статью или нет. В общем, есть такой мультик, но не тот — не детский — Конь БоДжек называется. Я вообще фанат оригиналов, называю его BoJack Horseman. Так вот он конь, а проблемы у него человеческие — вот такой вот конфликт видов в одной личности! И я в этой статье пытаюсь с помощью разных теорий, там Бурдьё, еще немного биосемиотики, понять, а важно ли вообще, что Конь БоДжек — конь и что он животное? И как вообще это разнообразие видов в мультике влияет на социальную организацию и сюжет в частности. Вот там выводы можно прочитать, конец статьи даже немного сентиментальный вышел. Big up yourself.

В мире, где настройка тела больше не ограничивается видеоиграми вроде Cyberpunk 2077, я исследую слияние плоти и технологии. Ограничены ли мы своей физической формой или есть пространство для развития, для модернизации? Эта статья затрагивает переплетение человеческой природы и кибернетики, поднимая вопросы о нашем существовании в технологически опосредованном мире. Где заканчивается человек и начинается машина

В фильме «Таинственная стена» (1967) представлен контакт между инопланетной цивилизацией и землянами. Герои фильма пытаются взаимодействовать со «стеной» с помощью простых символов универсального языка, который, как им кажется, должен быть понятен всем разумным существам. Однако инопланетяне общаются с землянами через сновидения. В статье представлена антропологическая перспектива контакта иной степени с инопланетной цивилизацией. Вслед за Эдуардо Коном предлагается рассматривать сновидение как sui generis средство коммуникации между земными и внеземными акторами

Мудрость произведений классической литературы вечна, чего не всегда скажешь о любви, соединяющей два сердца. На первый взгляд, роман «Мартин Иден» — это всем нам знакомая история о внутренней силе человека, готового пойти на все для достижения поставленной цели, и о том, как его наивная мечта разбивается о реальность. Это история несчастной любви между девушкой из высшего общества и обычным моряком. Я предлагаю взглянуть на данный роман с точки зрения теорий социологии власти и неравенства, чтобы показать, как на самом деле на нас влияет наше социальное окружение и как привитые обществом ценности контролируют наши взгляды и желания вопреки воле и силе любви

Этот текст не про Эмиля Дюркгейма и не про фильм. Это небольшое упражнение, демонстрирующее, как локальная социологическая теория может быть применена для анализа художественного произведения. Для этого разбирается одно теоретическое напряжение, содержащееся внутри представлений французского социолога о сущности человеческого эгоизма. Отсылка к фильму «Вавилон» (2022) поэтому не более чем иллюстративна. Она тем не менее позволяет наглядно описать идеально-типические характеристики «эгоистического» самоубийства

В статье представлен критический ответ на эссе Квентина Мейясу «Метафизика и вненаучная фантастика» (ВНФ) и доказывается невозможность существования ВНФмиров. Предлагается реконструкция трех режимов вымысла Мейясу с последующей демонстрацией их несостоятельности и дополнением первоначальной концептуализации конституирующим предикатом вымышленности. Такой ход позволяет автору показать, как смещение акцентов в понятии «научная фантастика» с первого слова на второй трансформирует восприятие объекта исследования, благодаря чему в центр внимания попадает характеристика именно вымышленности ВНФ-миров, а не их научная природа. Опираясь на ранние работы французского философа и обращаясь к его же аргументам вокруг проблемы хаоса и постоянства законов природы, автор производит операцию «реванш Птолемея»: отмечается, что вымышленные миры представляют собой продукт воображения, из чего следует невозможность децентрализации мышления по отношению к вненаучным режимам вымысла. В качестве иллюстраций используются как классические примеры научной фантастики, так и современные работы этого жанра, поэтому текст будет интересен не только исследователям спекулятивного реализма, но и поклонникам sci-fi

В этом тексте мы (то есть я и вы, еще не заинтересованные читатели) исследуем сложные отношения между реальностью и вымыслом. С помощью размышления о фикшене — иными словами, о вымысле — в форме кино, театра и видеоигр я намереваюсь окунуть вас в увлекательные сложности человеческого опыта. Вы станете свидетелями того, как фикшен отражает и имитирует нашу собственную реальность. За помощью я обращусь к американскому социологу повседневной жизни Ирвингу Гофману, а за иллюстрацией — к мультсериалу «Подозрительная сова». Если вы поклонник литературы, кино или просто заинтригованы механикой человеческого разума, микросоциологический взгляд на взаимодействие между реальным и нереальным — это призма, через которую можно увидеть новые грани нашей повседневной жизни. Приглашаю вас отправиться в путешествие в суть самого нашего существа и бросить вызов предположениям о том, что действительно реально. И все это всего на нескольких страницах! Погнали!

Русские — да и не только русские — народные сказки часто бывают страшными и парадоксальными. Герои сказки «Морозко» особенно жестоки. Сначала отец не колеблясь отправляет родную дочь умирать в зимний лес по прихоти жены. А сам Морозко убивает героиню сказки за то, что та ответила ему на прямой вопрос, что в зимнем лесу холодно. В этом тексте мы попытаемся с помощью теории Харви Сакса найти какую-то логику в происходящем и объяснить, почему в сказках нельзя говорить, что в холодном лесу холодно

“Что здесь происходит?» — именно такой реакции мы ожидаем от человека, который впервые взял этот номер в руки. От нечитаемой обложки и редакторов-социологов до текстов, которые не пытаются задушить читателя потоком остроумных словечек, и сопровождающих их иллюстраций — будем честны, конвенционального в этом номере мало. Спешим успокоить: так и задумано. И чтобы ответить на ваш вопрос, мы переформулируем его в привычное нам самим гофмановское What’s going on here? — почему это, здесь и сейчас, а самое главное — как