Статья: АЛЕКСАНДР ПАРНИС - ИССЛЕДОВАТЕЛЬ ХЛЕБНИКОВА. К 60-ЛЕТИЮ ЛИТЕРАТУРНОЙ ДЕЯТЕЛЬНОСТИ (2025)

В статье осмысляется малоизвестный этап в истории науки о Ф. М. Достоевском - деятельность Комиссии по изучению Достоевского в Государственной академии художественных наук (ГАХН) под руководством Г. И. Чулкова в 1924-1930 гг., дается характеристика Чулкова как писателя-символиста в 1900-1910-х гг. и филолога-литературоведа в 1920-х гг., соединившего в себе две эпохи освоения наследия Достоевского: религиозно-философскую, выяснявшую мировоззрение писателя, и научно-филологическую, занимавшуюся его поэтикой, текстологией и эдицией. Чулков - как, по слову Ф. М. Достоевского, «художник в науке» (с глубинным пониманием творческой психологии, артистизмом и изяществом стиля) - создавал в рамках ГАХН другое достоевсковедение по сравнению и с официальным марксистско-социологическим подходом, и с авторитетной в 1920-е гг. формальной школой, привлекая к нему многочисленных последователей. Методологической основой другого достоевсковедения стала общая для всей ГАХН органическая поэтика как стремление к целостному анализу произведения, рожденного душой автора. После ликвидации ГАХН в 1930-1931 гг. идеал «художника в науке» и органическая поэтика на десятилетия ушли из советского достоевсковедения. В статье, на основании архивных документов, перечисляются виды деятельности Комиссии, анализируются протоколы ее заседаний, упоминаются прочитанные доклады и написанные статьи. В приложении впервые публикуется речь Чулкова «Достоевский и Пушкин», приуроченная ко дню рождения писателя в 1924 г.

В статье рассматривается история подготовки «пушкинского» тома из серии «Литературное наследство» (т. 16-18; М.: Жургазобъединение, 1934), который стал одним из самых масштабных проектов советского литературоведения 1930-х гг. В центре исследования - анализ тех стратегий взаимодействия с методологическим «наследством» дореволюционного и раннесоветского пушкиноведения, которых придерживались И. С. Зильберштейн и И. В. Сергиевский. Они, будучи кураторами этого проекта, обвиняли предшественников в «крохоборчестве», увлечении мелкими биографическими деталями и отсутствии системного подхода к биографии и творчеству поэта. В противовес этому том «Литературного наследства» позиционировался как начало «марксистско-ленинского» изучения Пушкина, где его творчество должно было анализироваться не только как эстетический, но и как социальный и исторический феномен. В то же самое время работа по подготовке этого тома отразила борьбу научных школ: ленинградские текстологи и московские исследователи по-разному видели задачи «нового» пушкиноведения. Несмотря на откровенно идеологизированную риторику, сборник сохранял и подлинно научную ценность не только благодаря публикации уникальных материалов, но и из-за попытки синтеза историко-литературного и социологического подходов к биографии и творчеству Пушкина. В статье подробно исследуются редакционная политика издания, ключевые методологические установки, а также идеологический контекст, в котором создавался «пушкинский» том «Литературного наследства».

В начале 1930-х гг. представители Литературного объединения Красной армии и флота начали выделять среди произведений военной тематики те, что отвечали обозначенной в уставе организации функции «пропаганды в художественной форме задач обороны страны», и называли их «оборонной литературой»; по аналогии определение «оборонная» было перенесено на критику, объектом которой стали эти произведения, а адресатом - их авторы и читатели. В статье рассматривается воздействие на оборонную критику и литературу идеологической кампании по внедрению советского патриотизма, которая проходила одновременно и в связи с изменением в отношении к истории дореволюционной России и «русским поворотом» в национальной политике. Представления о патриотизме в оборонной критике начала 1930-х гг. реконструируются в статье с опорой на повторявшееся в критических разборах произведений о Первой мировой войне описание смены убеждений героя, а изменение оценки понятия «патриотизм» рассматривается на примере дискуссии 1933 г. об А. С. Пушкине в сопоставлении с работой 1937 г. С. М. Петрова о поэте. Выводы критиков о классической литературе были актуальны для писателей современных, поскольку соотносились с текущим идеологическим курсом. Оборонная критика осваивала новые установки на протяжении 1934-1937 гг., перешла к положительной оценке понятия «патриотизм», сместив фокус на защиту территории вместо строя. Эти изменения отразились и в литературе, именование которой начало меняться на патриотическую: она стала чаще привлекать исторический материал, выходя за пределы ХХ в., и по-новому оценивать результаты войн России, поддерживавших реакционный (по определению В. И. Ленина) строй.

В статье впервые представлен анализ того, как складывался литературный образ важнейшей «пушкинской мемории» - Святогорского монастыря. Создававшийся в российском культурном сознании рядовыми и знаменитыми авторами XIX и XX вв. - паломниками в пушкинские места, этот образ до сих пор не являлся предметом специального литературоведческого внимания. Материалом для исследования служит мемуарно-документальная и художественная литература: письма, воспоминания, путевые заметки, рассказы, стихотворения. Используя историко-литературный, сравнительно-исторический и структурный методы исследования, автор статьи выявляет мотивный комплекс, связанный с посещением святыни: природно-ландшафтные особенности места, экскурс в историю монастыря, участие повествователей в панихиде по Пушкину, описание его могилы, размышления о поэте, национальной истории и культуре, о судьбе России. Прослежена историческая динамика идей, связанных с литературным образом: от констатации конечности человеческого существования через утверждение духовного бессмертия поэта, сохранения преемственной связи поколений к пониманию величия России, средоточия в этой точке Отечества исторической, культурной, поэтической памяти. Показано, что использование литераторами ряда повторяемых клише способствовало превращению места захоронения поэта во «вторичную», мифологическую данность, ставшую духовной и эстетической проекцией данности реальной.

Статья посвящена петербургскому меценату и библиографу Павлу Яковлевичу Дашкову (1849-1910). В течение жизни на свои средства он собрал уникальную коллекцию изобразительных материалов и документов по истории культуры и общественной жизни России XVIII-XIX вв. Жемчужиной этой коллекции стали пушкинские автографы. Павел Яковлевич ушел из жизни в 1910 г. Его родной брат Дмитрий Яковлевич (1853-1928) передал в Пушкинский музей Александровского лицея несколько автографов А. С. Пушкина, а также тетрадь, содержащую списки 83 стихотворений А. С. Пушкина, поэмы «Гавриилиада» и отрывка из «Каменного гостя». В статье раскрывается история приобретения данных рукописей на основании записей, счетов, деловых писем, содержащихся в нескольких десятках переплетенных тетрадей, хранящихся в фонде П. Я. Дашкова. Несколько автографов Пушкина, в том числе «Заметки по русской истории XVIII века» (в самой рукописи заглавие отсутствует), были приобретены коллекционером в 1878 г. вместе с архивом у сына М. Е. Лобанова Леонида Михайловича при посредничестве художника Андрея Константинова. Сохранился счет антикварного магазина русских и иностранных книг И. Г. Мартынова за «59 автографов русских», согласно которому за автографы Пушкина П. Я. Дашков заплатил столько же, как за Державина и Булгарина вместе взятых. В статье раскрыта роль П. Е. Рейнбота и Б. Л. Модзалевского в спасении Пушкинского лицейского музея в марте 1917 г. и передаче его Пушкинскому Дому.

Статья строится в русле исследований русско-французских литературных связей и затрагивает проблему влияния комедий Мольера на творчество Пушкина. В фокусе внимания оказывается пока еще не изученный в отечественном литературоведении вопрос о непосредственном источнике утраченной пьесы юного поэта, к которой отсылает эпиграмма «Dis-moi, pourquoi l’Escamoteur <…>», известная по воспоминаниям его сестры О. С. Павлищевой. На основе лексико-семантического анализа названия эпиграммы Пушкина выдвигается предположение о том, что сюжет мольеровской комедии, послужившей основой для сочинения начинающего русского поэта, включал мотив похищения героини ее возлюбленным. Пьесы французского драматурга, содержащие этот мотив («Летающий доктор», опубл. 1819; «Любовь-целительница», 1665; «Лекарь поневоле», 1666; «Сицилиец, или Амур-живописец», 1667), рассматриваются с точки зрения его значимости в сюжете, языковых средств выражения, жанровой специфики, соотнесенности с придворно-салонными нравами эпохи правления Людовика XIV, известности в русском культурном поле. Проведенное исследование опровергает закрепившееся в российской науке предположение о том, что источником пушкинского заимствования мог стать один из ранних фарсов Мольера. Автор приходит к выводу, что комедия, на которую ориентировался Пушкин, носила галантный характер, отвечавший как вкусам французской публики второй половины XVII в., так и атмосфере домашних чтений-импровизаций, с детства знакомой русскому поэту. Выводы содержат авторскую гипотезу о мольеровской комедии, ставшей основой утраченной пьесы Пушкина и упомянутой в его эпиграмме.

В статье изложена концепция отличия инонациональной репутации русской литературы от ее репутации в России, основу которой составили наиболее распространенные представления о национальном своеобразии русской литературы. Для мировой культуры, с точки зрения автора, наибольшее значение имело то представление о русской литературе, которое заключалось в напряженных поисках смысла жизни, активном сострадании к человеку, интересе к нравственной стороне человеческой личности, получившее благодаря книге Эжена-Мельхиора де Вогюэ «Русский роман» (1886), резонанс в мире. По аналогии с теорией В. Н. Топорова «Петербургского текста» русской литературы, те произведения русской литературы, которые для последующих поколений любителей русской словесности во всем мире отвечали и отвечают этой репутации, могут быть истолкованы, как «русский текст» мировой культуры.

Статья посвящена анализу творческой истории романа Вс. В. Иванова «Эдесская святыня». С использованием ранее не опубликованных материалов из семейного архива писателя дан анализ трех основных этапов работы. Второй и третий этапы работы связаны с неосуществившейся надеждой Иванова опубликовать новые произведения, в их числе роман «Эдесская святыня». Впервые печатаются фрагменты второй и третьей редакций романа «Эдесская святыня», в которых идет речь о заглавном символе (Нерукотворного образа Иисуса Христа, в 944 г. перенесенного из Эдессы в Константинополь). Нерукотворный образ становится предметом пристального внимания автора, а не просто поводом к построению сюжета путешествия и духовного странствия героя по различным религиозно-ценностным укладам жизни. Вариант заглавия романа («Коварная Эдесса»), встречающийся в рукописях, можно объяснить исторической судьбой города. Эдесса несколько веков была религиозным центром, в котором процветало христианство, затем город был завоеван арабами. Также освещается замысел Иванова, касающийся ввода новых персонажей в систему образов, судьбы проданной в рабство русской пленной княжны Даждьи - жены главного героя романа. Приведенные в статье фрагменты черновых набросков к третьей редакции романа показывают, что Всеволод Иванов стремился расширить сюжетно-событийные рамки романа, усложнить систему образов, насытить текст исторически достоверными подробностями. Реконструкция процесса работы над романом позволяет яснее увидеть своеобразие творческой манеры писателя, его вольное обращение с уже завершенными текстами. С текстологической точки зрения источники при подготовке текста романа выстраиваются в обратном порядке: от законченного текста через незавершенную вторую редакцию к наброскам третьего этапа работы.

Авторы книг и статей, посвященных московским преданиям, цитируют любопытный документ - перечень рукописных книг и магических предметов, которые якобы были «заложены» в Сухаревой башне. Впервые этот перечень опубликовал в 1862 г. И. М. Снегирев со ссылкой на рукопись некоего Григория Даниловича Книголюбова, хранившуюся в собрании князя М. А. Оболенского. В статье обобщаются сведения об этой утраченной рукописи, утверждается, что рукописные книги, включенные в перечень, имеют вымышленный (воображаемый) характер, устанавливаются источники, которыми пользовался Г. Д. Книголюбов при составлении своего перечня. Легенды о чернокнижнике Брюсе и Черной книге, спрятанной в Сухаревой башне, были широко известны в Москве XIX в. и не только отразились в городском фольклоре, но и получили воплощение в художественной литературе. Г. Д. Книголюбов мог познакомиться c этими легендами и при личном общении с москвичами, и из журнальных публикаций. В то же время в статье обосновывается гипотеза о том, что шесть описаний рукописных книг из девяти восходят к сведениям, приведенным в книге И. П. Сахарова «Сказания русского народа о семейной жизни своих предков» (1836 г.). Утверждается, что Г. Д. Книголюбов придавал текстам И. П. Сахарова форму библиографических описаний, добавляя от себя данные об объеме книг, типе почерка и др. Делается вывод о том, что произведение Г. Д. Книголюбова, опубликованное И. М. Снегиревым, можно рассматривать как своеобразную литературную мистификацию.

Шарль Нодье (1780-1844) - один из тех писателей, которые были заворожены миром насекомых, причем Нодье не только посвящал им свои художественные произведения, но и был профессиональным энтомологом. Однако наиболее интересная сторона проблемы «Нодье и насекомые» - это не вклад писателя в энтомологию и не нарисованные им чрезвычайно выразительные описания насекомых и «охоты» на них, а философская интерпретация, которую Нодье дал в нескольких своих статьях и рассказах царству насекомых. Нодье изображает это царство как мир, подобный человеческому, но несравненно более прекрасный, как особую цивилизацию, не только параллельную человеческой, но и во многом ее превосходящую. В статье «О палингенезии человечества и о воскресении» Нодье выдвинул парадоксальную и даже шокирующую концепцию: процесс сотворения мира, описанный в библейской книге Бытие, не закончен, и на смену нынешнему человеку должно рано или поздно прийти другое, высшее существо, которое Нодье назвал «существом понимающим». Нодье, вообще смотревший на современную цивилизацию крайне пессимистически, в этом случае попытался увидеть некоторую позитивную перспективу в судьбах человечества. Но от подобного оптимизма он довольно быстро отказался и вернулся к прежнему взгляду на цивилизацию насекомых как более разумную, нежели человеческая. В крайней форме эта скептическая по отношению к человеку концепция изложена в «первобытном апологе» (авторское определение жанра) «Человек и муравей». Разочаровавшись в перспективе создания «существа понимающего», о котором идет речь в статье «О палингенезии», Нодье сулит человеку поражение от существа высшего порядка - муравья-термита. Энтомологическая утопия Нодье, столь радостная и бодрая в истории безупречного насекомого Грандисона, в «первобытном апологе» о муравье Термесе приобретает совсем иной колорит, более отвечающий пессимистическому мировидению Нодье в 1830-е гг.

Данная статья является первой из серии публикаций, посвященных проблемам реконструкции биографии Вениамина Валериановича Корсака (настоящая фамилия: Завадский), писателя первой волны русской эмиграции. Актуальность работы обусловлена сложностью осмысления творческого наследия писателя вне его биографии, так как документальное начало представляет собой главную составляющую всех его произведений.
Однако отсутствие до сих пор систематического исследования творческого и эпистолярного наследия В. В. Корсака, и путаница, возникающая вследствие множества белых пятен и допущенных неточностей, - все это затрудняет углубленное изучение поэтики эго-документов в системе его творчества.
В целях восполнения этих лакун представлены результаты разыскания и изучения материалов по биографии и творчеству писателя и его супруги Н. А. Добровольской-Завадской в российских и зарубежных архивохранилищах (ГА РФ, ЦГИА СПб, Бахметевский архив, архивы Амхерстского колледжа, Гуверовского института и Центра Гетти, библиотека Лилли, национальные архивы Франции). В статье впервые в научный оборот вводятся архивные документы, касающиеся довоенного периода в биографии В. В. Корсака, а также часть его переписки, хранящейся в фондах А. М. Ремизова, А. В. Амфитеатрова и Т. С. Варшер. Кроме того, затрагиваются эпизоды из эмигрантской жизни писателя (в Египте, Франции, Италии, Эстонии) и его литературные связи с представителями центров русской диаспоры. Сделана попытка составить полную библиографию публикаций В. В. Корсака на страницах эмигрантской периодики, что позволяет более точно установить начало его литературной деятельности.

Статья посвящена проблеме разграничения писательницы и художницы Елены Гуро и автобиографического мифа (репрезентации себя как матери-созидательницы-заступницы), заместившего ее реальный облик в критических и научных работах. Мы указываем на ряд фактических ошибок в изложении биографии писательницы в специализированных словарях и тематических каталогах. Опираясь на материалы из фонда Гуро в РГАЛИ, многие из которых привлекаются впервые (письма к художнику и музыканту Михаилу Матюшину, к сестре Екатерине и послания от матери Гуро), мы исследуем негативное восприятие писательницей детства и материнства, связанное с фиксацией на творчестве, а также восстанавливаем историю взаимоотношений Гуро и Матюшина, датируя и комментируя такие важные этапы, как начало их близкого общения (1901 г.), бракоразводный процесс Матюшина с Марией Патцак (1903 г.), женитьба на Гуро (1904 г.) и кризис семейной жизни (1907 г.), послуживший основным импульсом творчества Гуро. В статье исследуются тексты из книг «Шарманка», «Осенний сон», «Небесные верблюжата», а также неоконченная повесть «Бедный рыцарь». Сопоставление эпистолярного и художественного наследия писательницы позволяет нам сделать вывод о том, что центральный для творчества Гуро образ «бесплотного» сына появился не как компенсация несостоявшегося материнства, но как следствие кризиса ее отношений с Матюшиным, возникших благодаря педагогическим амбициям художника и некоему невоплощенному творческому замыслу, на который в письмах Гуро даются только неясные намеки. Развитие Матюшиным посмертного мифа о Гуро связывается с желанием художника оправдать его сближение с писательницей, быстро обретшее форму адюльтера и сопровождавшееся сложным бракоразводным процессом с первой женой.

В статье впервые публикуются и комментируются документы из архивной части коллекции Н. И. Харджиева, хранящейся в его личном фонде в РГАЛИ.
В публикацию включены теоретические эссе М. В. Матюшина и его переписка с Н. Н. Асеевым, Д. Д. Бурлюком, В. В. Хлебниковым, Р. О. Якобсоном, а также черновик трактата К. С. Малевича «Супрематизм. Мир как беспредметность, или Вечный покой» с завещательным обращением к Матюшину. Такой отбор обусловлен хронологическим периодом 1910-1916 гг., отмеченным наиболее значимыми событиями в жизни Матюшина: сближение с поэтами и художниками-футуристами - Д. Д. и В. Д. Бурлюками, В. В. Ка менск и м, В. В. Х лебн и ковы м, а та к же Вя ч. И. И ва новы м, А. М. Ремизовым, Ф. К. Сологубом, развитие теоретического направления под влиянием Н. О. Лосского и П. Д. Успенского идей «четвертого измерения» и «расширенного смотрения» в понимании единства мира, появление «медитационных» пейзажей. Именно этот период обозначен главным творческим прорывом Матюшина - написанием музыки для оперы «Победа над Солнцем» (пролог В. В. Хлебникова, либретто А. Е. Крученых, костюмы и декорации К. С. Малевича. 1913) как части трилогии - «Победа над Солнцем», «Победа над войной», «Победа над империализмом» и созданием трагедии «Владимир Маяковский». Осуществлялась им в этот период и интенсивная издательская деятельность (издательство «Журавель», выпустившее до 1917 г. двадцать книг, брошюр и сборников), а также инициировалось создание общества «Союз молодежи». Безусловно, все эти открытия и новации, о которых говорится в публикуемых документах, осуществлялись совместно с Еленой Гуро вплоть до ее смерти, и, как утверждал Матюшин, впоследствии он не терял с ней духовную связь.

В статье впервые публикуется переписка И. А. Бунина с Валерием Петровичем Семеновым-Тян-Шанским (1871-1968). В. П. Семенов-Тян-Шанский - юрист, государственный деятель, мемуарист, художник, видный представитель первой русской эмиграции. Его переписка с И. А. Буниным охватывает период с 1926 по 1953 гг.; к ней примыкает переписка В. П. Семенова-Тян-Шанского с В. Н. Буниной после смерти И. А. Бунина. Переписка содержит важные биографические материалы о И. А. Бунине, о семье Семеновых-Тян-Шанских, об истории русского зарубежья. Публикация содержит не опубликованных ранее материалы из семейного архива. Переписка с В. П. Семеновым-Тян-Шанским послужила для Бунина источником сведений, вошедших в его мемуарный очерк «Семеновы и Бунины». Одна из важных тем переписки связана с судьбой и творческим наследием старшей сестры В. П. Семеновым-Тян-Шанского Ольги Петровны Семеновой и ее посмертно опубликованной книги «Жизнь Ивана»; замысел Бунина написать об Ольге Петровне, к которому он несколько раз возвращался в своих письмах, остался нереализованным. Важный эпизод переписки связан с подготовкой доклада о творчестве Бунина, который Валерий Петрович сделал весной 1933 г. по просьбе Русского академического объединения в Финляндии. В ответ на просьбу помочь в подготовке доклада Бунин прислал Валерию Петровичу пачку рецензий, отобранных Верой Николаевной. Доклад был прочитан в июне 1933 г. и затем повторен в декабре 1933 г. уже после награждения Бунина Нобелевской премией; текст доклада заслужил высокую оценку самого Бунина, откликнувшегося на его присылку теплым письмом. Доклад не был опубликован (в «Журнале содружества», издававшемся в Выборге при участии В. П. Семенова-Тян-Шанского, было помещено только его краткое резюме); текст доклада подготовлен к публикации и планируется к печати в одном из следующих номеров «Литературного факта».

Публикация вводит в научный оборот два неопубликованных письма поэтессы, прозаика, переводчицы, художницы П. С. Соловьевой (Allegro), адресованных историку литературы, педагогу Н. К. Гудзию. Письма относятся к осени 1918 г. и отражают один из труднейших периодов в биографии Соловьевой (бедственное материальное положение и серьезные проблемы со здоровьем). Помимо содержащихся в них биографических сведений, большой интерес представляют упоминания о предполагавшемся, но не состоявшемся сотрудничестве Соловьевой с редакцией литературно-политического и научного ежемесячника «Родная земля» (Киев). В первом письме содержится свидетельство о неизвестном переводческом труде Соловьевой - переводе романа французского писателя Алена-Фурнье «Le Grand Meaulnes» («Большой Мольн», 1913). Особая литературная ценность второго из публикуемых писем заключается в том, что оно содержит автографы двух стихотворений Соловьевой - «Темно» и «Больная девушка», а точная датировка письма является косвенным основанием для датировки поэтических текстов. В публикации этих стихотворений в предсмертной книге Соловьевой - «Последние стихи» (1923) - их датировка, равно как и всех остальных стихотворений, была опущена. В письмах Соловьевой также перечислены лица из ее ближайшего окружения.

Статья посвящена анализу литературной позиции М. Н. Муравьева в начале 1780-х гг. В центре нашего внимания - письма писателя к родным, которые хранятся в РО ИРЛИ. В данной работе мы публикуем шесть из них; данные материалы позволяют приблизиться к реконструкции круга светских и литературных знакомств Муравьева и, как следствие, поставить вопрос о возможных причинах начавшегося в середине 1780-х гг. восхождения его по социальной лестнице. Мы предполагаем, что именно широкая сеть связей (в это время он общался, например, с М. Ф. Соймоновым, Л. А. Нарышкиным, Я. И. Булгаковым, Ф. Г. Кариным, Д. И. Фонвизиным, Д. И. Хвостовым и др.) позволила молодому поэту напечататься в журнале Екатерины II и Е. Р. Дашковой «Собеседник любителей российского слова» и, вероятно, предопределила тот факт, что именно ему позднее было предложено занять пост воспитателя Константина и Александра Павловичей. При этом отдельно мы останавливаемся на некоторых аспектах взаимоотношений Муравьева и Г. Р. Державина и публикуем неизвестное стихотворение Муравьева «Ответ Мельнику», которое было обнаружено в ОР РГБ.

Цель настоящей статьи - ввести в научный оборот первый поэтический перевод на русский язык знаменитого стихотворения эпохи Тан (618-907) - «Чунь Цзян хуа юэ е» (春江花月夜) Чжан Жосюя (張若虛, 660-720). Этот перевод, выполненный летом 1919 г. Н. П. Колпаковой (1902-1994), представляет собой важный историко-литературный памятник, созданный в сотрудничестве с выдающимся синологом В. М. Алексеевым (1881-1951), который подготовил для нее подстрочник. Работа осуществлялась в рамках Студии китайской поэзии при издательстве «Всемирная литература» - уникального проекта эпохи военного коммунизма и раннего нэпа, направленного на знакомство русскоязычного читателя с шедеврами мировой культуры. Обнаруженный в личном фонде В. М. Алексеева (СПбФ АРАН. Ф. 820. Оп. 2. Д. 221. Л. 5-5 об.) рукописный вариант перевода под названием «Весенней порой на реке в цветочную лунную ночь» является ценным свидетельством раннего этапа формирования советской школы перевода китайской классической поэзии. В статье подробно исследуются исторические обстоятельства создания перевода, его лингвистические и стилистические особенности, а также степень соответствия оригиналу. Особое внимание уделяется поэтическим приемам, использованным Н. П. Колпаковой для передачи образности танской лирики. Публикация и анализ данного перевода не только расширяют представления о развитии отечественного востоковедения в переломный период конца 1910 - начала 1920-х гг., но и вносят вклад в изучение истории культурных связей между Россией и Китаем.

В статье впервые рассматривается редакция романа Вс. Иванова «Кремль» из семейного архива писателя, которая датируется концом 1950-х - началом 1960-х гг. Неизвестная ранее редакция сопоставляется с первой, созданной писателем в 1928-1930-х гг. и при жизни Иванова не опубликованной. В статье нами употребляется термин «редакция» по отношению к этим текстам, несмотря на их существенные отличия. Стилистически и сюжетно перед нами два разных текста; мотив, объединяющий редакции романа «Кремль», - это противостояние новой власти и людей, связывающих себя с православной верой. Для творческой манеры Иванова было характерно создание нескольких вариантов произведений, резко отличающихся друг от друга (в частности, романы «Кремль», «Сокровища Александра Македонского»). Для характеристики первой редакции «Кремля» исследователи употребляют дефиницию «экспериментальный роман», что отражает особенности повествовательной структуры текста, отход от основ классической русской прозы. В редакции 1950-х-1960-х гг. Иванов возвращается к классическому типу повествования. В статье представлены архивные материалы, проясняющие историю неосуществившейся публикации романа в журнале «Красная новь». Несмотря на свой декларируемый атеизм, писатель на протяжении долгих лет интересовался историей мировых религий, в частности много размышлял о роли православия в России, и это отразилось в сюжете обеих редакций романа «Кремль», а также и в других текстах автора.