Статья: НА КАКОЙ НОГЕ? РАСПРОСТРАНЕНИЕ И ОСОБЕННОСТИ УПОТРЕБЛЕНИЯ ФРАЗЕОЛОГИЗМА-КОНСТРУКЦИИ ТИПА НА КОРОТКОЙ НОГЕ, НА ШИРОКУЮ НОГУ В РУССКОМ ЯЗЫКЕ XVIII-XXI ВВ. (2022)

Книга посвящена исследованию и изданию древнеславянского перевода ранневизантийского жития Ирины по славянским и греческим спискам. Данное житие издавалось четыре раза, но критическое издание славянского текста вместе с греческим осуществлено впервые. Книга состоит из двух частей: издание славянского и греческого текстов — в первой и текстологическое и лингвистическое исследование — во второй. Славянский перевод опубликован по древнейшему списку конца XII в. (Успенский сборник) и содержит критический аппарат по русским и южнославянским рукописям XIV–XVII вв. Греческий оригинал издан по списку Vatican, Pal. gr. 27, который авторами считается ближайшим к славянскому переводу. Критический аппарат насчитывает данные шести рукописей. Кроме того, в издании приведен реконструированный текст древнеславянского перевода и его перевод на современный русский язык

Книга Элиаса Бунатиру представляет собой большое исследование «Нового Маргарита» — собрания переведенных с латыни при участии князя Андрея Курбского сочинений, в большинстве своем принадлежащих или приписываемых Иоанну Златоусту. В центре внимания автора — анализ синтаксических особенностей этого перевода, однако круг вопросов, которые в той или иной степени затрагиваются в книге, огромен. Перевод «Нового Маргарита» рассматривается на широком фоне средневековой славянской письменной традиции, так что обсуждение языка памятника становится, по сути, обсуждением самых разнообразных языковых явлений славянской письменности. Большой материал, скрупулезная тщательность анализа и внимание к трудно разрешимым проблемам делают книгу заметным событием в славистике

В статье рассматривается роль русской конструкции [X 1–X 1om, a/no] в дискурсе. Она выражает общее значение безразличия по отношению к высказыванию собеседника: говорящий как бы принимает аргументы собеседника и в то же время исключает их из дискурсивного пространства, фактически снижая их релевантность. В работе исследуется, каким образом реализуется данное прагматическое значение, исходя из анафорической роли, выполняемой конструкцией в плане связности текста. По результатам анализа, основанного на данных корпуса RuTenTen (Sketch Engine), были выделены три вида анафорического повтора — прямой лексический повтор, употребление синонима/гиперонима/меронима и анафора при введении нового референта, выполняющего по отношению к предыдущему контексту разные прагматические функции, в основном такие, как оценка и смягчение иллокутивной силы речевого акта.

В статье на корпусном материале рассмотрена вариативность в контроле инфинитива при глаголах изменения позиции типа повесил сушить (субъектный контроль) vs. повесил сушиться (объектный контроль). Показано, что тип контроля на уровне частотности значимо коррелирует с линейной позицией объекта (повесил сушить белье vs. повесил белье сушиться) и с семантикой конструкции, а именно со степенью вовлеченности каузатора (поставил жарить vs. поставил тушиться). В целом можно сказать, что с выбором субъектного контроля коррелируют характеристики, свидетельствующие о большей семантической и/или синтаксической спаянности матричного глагола и инфинитива, а с выбором объектного контроля — характеристики, свидетельствующие о меньшей спаянности.

Хотя различные аспекты семантической структуры и употребления дискурсивного слова авось и производных конструкций, входящих в лексический комплекс авось, давно привлекают внимание лингвистов, его семантическая история и, в частности, история превращения авось в лингвоспецифичное слово, отражающее особенности «менталитета русского человека», остается во многом неясной. Данная статья обращается к раннему периоду этой истории. Автор подробно останавливается на появлении первых интерпретаций слова. В статье показано, что заметное влияние на трансформацию семантической структуры слова авось оказало одноименное стихотворение Ивана Михайловича Долгорукова, вызвавшее ряд подражаний и повлиявшее среди прочего на трактовку этого слова А. С. Пушкиным. Важным выводом статьи, сделанном на основании статистического анализа данных Национального корпуса русского языка, является утверждение о том, что «пассивные» контексты употребления конструкций, входящих в лексический комплекс авось, характеризующие отказ от действия в надежде, что ситуация разрешится сама, гораздо менее частотны, чем «активные» контексты, описывающие стремление действовать без рационального оценивания возможных рисков с надеждой на благоприятное стечение обстоятельств и положительный исход действия

В статье предлагается уточнение правила факультативного отпадения конечных безударных гласных в истории русского языка, сформулированного А. А. Зализняком в своей классической работе 1992 г. Апокопа возможна при соблюдении следующих условий: 1) лексема встречается в конце фонетического слова (= не является проклитикой); 2) гласный в ауслауте не составляет отдельной морфемы; 3) этому гласному не предшествует кластер согласных. В статье А. А. Зализняка, однако, из-за существования нескольких аномальных форм предполагается непоследовательная реализация первого пункта. В данной публикации формулируется возможное решение этой проблемы. Для исконно конечноударного союза или, ставшего впоследствии проклитикой, выдвинуто индивидуальное объяснение (контаминация с синонимичной энклитикой ль). Слова сквозѣ́ и чтобы́ сначала пережили ретракцию ударения, а затем закономерно подпали под действие правила. Форма же коль ‘сколько, как’ исконна и вплоть до конца старовеликорусского периода была противопоставлена слову коли́ ‘когда, если’; они смешались в употреблении уже после окончания действия правила Зализняка (а именно в XVIII в.), поэтому в коль ошибочно видели результат нерегулярной апокопы. Также разбирается существующая в русском языке тенденция к устранению конечноударных инфинитивов, вероятно, связанная и с рассматриваемым правилом. В заключение утверждается, что правило не распространялось ни на проклитики, ни на конечноударные словоформы

В статье рассматриваются разновидности числовых конструкций со значением приблизительного количества и особенности их употребления в летописных и деловых памятниках кон. XIV–XVII вв. В качестве материала для исследования были отобраны: Типографская летопись (кон. XIV–XV вв.), Никоновская летопись (XVI в.), Строевский список Псковской III летописи (XVI в.), Холмогорская летопись (XVI в.), Двинской летописец (XVII — н. XVIII в.), Акты социально-экономической истории Северо-Восточной Руси (кон. XIV — н. XVI в.), Акты Русского государства (XVI в.), Можайские акты (XVII в.). При сравнении конструкций с семантикой приблизительности с другими числовыми конструкциями был выявлен общий для всех числовых конструкций принцип числового округления. Наиболее частотные способы аппроксимации: конструкция с больше, конструкция с до, «съ + ВП» и конструкции с соположением числительных. Конструкция «съ + ВП» является нейтральной с точки зрения степени книжности источника; фиксируются также книжная конструкция с яко и некнижная конструкция обратного порядка слов. Первые примеры инновационной конструкции с аппроксимативной инверсией относятся к кон. XV в

Довольно обширный корпус текстов духовных и договорных грамот великих и удельных князей XV в. отражает фонетические черты говоров Северо-Восточной Руси и некоторых смежных областей, в том числе черты нетривиальные — реализацию предлога «к» в [x] перед фрикативным согласным (х своему), регрессивную ассимиляцию гласных (су удѣла). Но наиболее существенно то, что грамоты дают новый материал относительно распространения ряда известных диалектных явлений и уточняют хронологию их возникновения либо временны́е границы их существования. Так, выяснилось, что в тверских говорах, в отличие от других говоров центра, в XV в. еще сохранялись мягкие шипящие [ш’] и [ж’]. В то же время в этот период в диалектах Северо-Восточной Руси уже распространились твердые долгие и/или сложные глухие и звонкие шипящие. До сих пор самым ранним из найденных примеров оглушения /в/ в [ф] считалось написание фпрок из грамоты 1501 г., но теперь обнаружилась орфограмма Витоѳтъ в списке XV в. с грамоты 1402 г. и гиперкорректное написание девтеремъ («дефтерь» — ‘ханская налоговая грамота’) в текстах 1434 и 1436 гг. Если раньше считалось, что отвердение аффрикаты /ц/ относится к концу XV в., то сейчас оказалось, что самый ранний пример отражения твердого [ц] датируется 1428 г. Из этого следует, что фонетический переход [e] в [o] после мягких согласных перед твердыми, который завершился до отвердения /ц/, должен был окончиться не позднее чем в начале XV в. В говорах Северо-Восточной Руси сохранялись древние причастные формы типа вынемши, которые ныне в говорах этой территории отсутствуют. Такая инновация, как стяженные формы презенса типа сказывашь, развилась в говорах великорусского центра не позже XV в

Статья посвящена анализу употребления условных союзов в различных оригинальных древнерусских произведениях. Исследование показало, что памятники XII–XIV вв. демонстрируют неустойчивое состояние языковой системы на этапе выбора условного союза. В условном значении употребляются следующие древнерусские союзы: аже, али, аче, аци, даже, даче, ели, или, оже, оли, оче, пакы (ли), се ли — и церковнославянские аще, еже и иже. Особенность ситуации заключается в том, что, в отличие от церковнославянского языка, в древнерусском нет собственно условного союза. Все частотные союзы, выступающие со значением ‘если’, мультифункциональны. В древнерусских текстах в условной функции наиболее распространены три союза: церковнославянский аще и древнерусские аже и оже, и в разных оригинальных жанрах представлено их различное соотношение. В агиографических, гомилетических и канонических произведениях допустим только аще. То же наблюдается в гномических сочинениях Даниила Заточеника и древнерусских хожениях. В прочих оригинальных произведениях употребляются аже и оже, причём аже воспринимается как более книжный союз, возможно, из-за внешнего сходства с аще. Граница в употреблении древнерусских союзов проходит не только между жанрами, но и между текстами разной степени книжности. Так, аже встречается во всех поучениях, а оже — только в наименее книжном Поучении Иоанна-Илии. В более книжных летописях основными условными союзами по мере убывания частотности служат аще–оже–аже, в менее книжных — оже–аже–аще. В наименее книжных жанрах союза аще практически нет, а соотношение оже и аже зависит от времени создания текста: в ранних памятниках лидирует оже, с XIV в. — аже. Прочие условные союзы значительно менее распространены и представлены не во всех памятниках. Их употребление имеет ряд особенностей. Например, союзы с частицей ли там, где они зафиксированы, демонстрируют тенденцию к употреблению в значении альтернативного условия — в связи с исходной противительной семантикой ли. Церковнославянский союз еже, возможно, воспринимался как вариант древнерусского оже для более книжных жанров.

Модели развития нулевой связки в русском языке, датирующие ее возникновение XV–XVIII вв., недостоверны, поскольку опираются на усредненное представление о русской грамматике и неверно подобранные тексты. Нулевая связка существовала уже в древнерусский период, при этом в перфекте 3-го л. имело место не опущение связки, а именно нулевая связка, т. е. значимое отсутствие элемента, сигнализирующее значение 3-го л. Этот факт был верно интерпретирован А. А. Зализняком [1993; 2008] в перспективе грамматикализации связочных энклитик. Однако в его описании содержатся две неточности: 1) тезис о том, что к началу письменной фиксации русского языка ненулевые связки 3-го л. отсутствовали в живой речи во всех древнерусских диалектах, фальсифицируется материалом южнорусских памятников XII в.; 2) постулированная А. А. Зализняком для текстов гибридного жанра, сочетающих книжные и разговорные черты, тенденция к дополнительному распределению внешне выраженного подлежащего и ненулевой связки 3-го л. выдерживается только в части древненовгородских памятников XII в. Проведенное исследование пяти авторских текстов XII в. позволило уточнить данный фрагмент исторической грамматики, при этом была выявлена омонимичная стандартному древнерусскому перфекту конструкция с ударной связкой 3-го л. и л-причастием, выражающая экзистенциально-локативные и верификативные значения. Эта конструкция, для которой в статье предлагается термин ‘Перфект II’, была возможна только в 3-го л. при материально выраженной связке, при этом ударные и атонируемые связки 3-го л. имеют в исследованных памятниках разную дистрибуцию. Все соответствующие значения могут выражаться и в современном русском языке. Типологическое своеобразие древнерусского языка по сравнению с современным русским состоит в том, что в современном русском связочные употребления глагола быть противопоставлены так называемым полнозначным (= экзистенциально-локативным & верификативным), в то время как в древнерусском языке значения последнего типа могли выражаться не только полнозначным глаголом быти, но и ударной связкой быти в конструкции Перфекта II