Статья: E. BOUNATIROU. EINE SYNTAX DES “NOVYJ MARGARIT” DES A. M. KURBSKIJ. PHILOLOGISH-DEPENDENZGRAMMATISCHE ANALYSEN ZU EINEM KIRCHENSLAVISCHEN ÜBERSETZUNGSKORPUS. 1. PHILOLOGISHE, SPRACHKULTURELLE UND LAUTLICH-GRAPHEMATISCHE GRUNDLAGEN. 2. SYNTAX (= SLAVISTISCHE BEITRäGE 509). - WIESBADEN: HARRASSOWITZ VERLAG, 2018. - 907 S (2022)

Книга посвящена исследованию и изданию древнеславянского перевода ранневизантийского жития Ирины по славянским и греческим спискам. Данное житие издавалось четыре раза, но критическое издание славянского текста вместе с греческим осуществлено впервые. Книга состоит из двух частей: издание славянского и греческого текстов — в первой и текстологическое и лингвистическое исследование — во второй. Славянский перевод опубликован по древнейшему списку конца XII в. (Успенский сборник) и содержит критический аппарат по русским и южнославянским рукописям XIV–XVII вв. Греческий оригинал издан по списку Vatican, Pal. gr. 27, который авторами считается ближайшим к славянскому переводу. Критический аппарат насчитывает данные шести рукописей. Кроме того, в издании приведен реконструированный текст древнеславянского перевода и его перевод на современный русский язык

В статье рассматривается роль русской конструкции [X 1–X 1om, a/no] в дискурсе. Она выражает общее значение безразличия по отношению к высказыванию собеседника: говорящий как бы принимает аргументы собеседника и в то же время исключает их из дискурсивного пространства, фактически снижая их релевантность. В работе исследуется, каким образом реализуется данное прагматическое значение, исходя из анафорической роли, выполняемой конструкцией в плане связности текста. По результатам анализа, основанного на данных корпуса RuTenTen (Sketch Engine), были выделены три вида анафорического повтора — прямой лексический повтор, употребление синонима/гиперонима/меронима и анафора при введении нового референта, выполняющего по отношению к предыдущему контексту разные прагматические функции, в основном такие, как оценка и смягчение иллокутивной силы речевого акта.

В статье на корпусном материале рассмотрена вариативность в контроле инфинитива при глаголах изменения позиции типа повесил сушить (субъектный контроль) vs. повесил сушиться (объектный контроль). Показано, что тип контроля на уровне частотности значимо коррелирует с линейной позицией объекта (повесил сушить белье vs. повесил белье сушиться) и с семантикой конструкции, а именно со степенью вовлеченности каузатора (поставил жарить vs. поставил тушиться). В целом можно сказать, что с выбором субъектного контроля коррелируют характеристики, свидетельствующие о большей семантической и/или синтаксической спаянности матричного глагола и инфинитива, а с выбором объектного контроля — характеристики, свидетельствующие о меньшей спаянности.

Статья посвящена проблеме возникновения в русском языке таких фразеологизмов, как на короткой ноге, на широкую ногу и подобных им. Анализируется предположение, выдвигавшееся разными исследователями, согласно которому фразеологизм представляет собой кальку с французского выражения être sur un bon pied / sur quel pied, возникающую в русском языке в XVIII в. Впоследствии фразеологизм получает широкое распространение, что подтверждается обилием корпусных данных, причём компонент — определение для слова нога — допускает возможность подстановки различных прилагательных, число которых постепенно сокращается в XX в. Таким образом, динамика изменений позволяет утверждать, что на протяжении XIX в. данный фразеологизм представляет собой конструкцию, которая со временем приобретает черты устойчивой идиомы и закрепляется в виде нескольких вариантов, фиксируемых в словарях современного русского языка.

Хотя различные аспекты семантической структуры и употребления дискурсивного слова авось и производных конструкций, входящих в лексический комплекс авось, давно привлекают внимание лингвистов, его семантическая история и, в частности, история превращения авось в лингвоспецифичное слово, отражающее особенности «менталитета русского человека», остается во многом неясной. Данная статья обращается к раннему периоду этой истории. Автор подробно останавливается на появлении первых интерпретаций слова. В статье показано, что заметное влияние на трансформацию семантической структуры слова авось оказало одноименное стихотворение Ивана Михайловича Долгорукова, вызвавшее ряд подражаний и повлиявшее среди прочего на трактовку этого слова А. С. Пушкиным. Важным выводом статьи, сделанном на основании статистического анализа данных Национального корпуса русского языка, является утверждение о том, что «пассивные» контексты употребления конструкций, входящих в лексический комплекс авось, характеризующие отказ от действия в надежде, что ситуация разрешится сама, гораздо менее частотны, чем «активные» контексты, описывающие стремление действовать без рационального оценивания возможных рисков с надеждой на благоприятное стечение обстоятельств и положительный исход действия

В статье предлагается уточнение правила факультативного отпадения конечных безударных гласных в истории русского языка, сформулированного А. А. Зализняком в своей классической работе 1992 г. Апокопа возможна при соблюдении следующих условий: 1) лексема встречается в конце фонетического слова (= не является проклитикой); 2) гласный в ауслауте не составляет отдельной морфемы; 3) этому гласному не предшествует кластер согласных. В статье А. А. Зализняка, однако, из-за существования нескольких аномальных форм предполагается непоследовательная реализация первого пункта. В данной публикации формулируется возможное решение этой проблемы. Для исконно конечноударного союза или, ставшего впоследствии проклитикой, выдвинуто индивидуальное объяснение (контаминация с синонимичной энклитикой ль). Слова сквозѣ́ и чтобы́ сначала пережили ретракцию ударения, а затем закономерно подпали под действие правила. Форма же коль ‘сколько, как’ исконна и вплоть до конца старовеликорусского периода была противопоставлена слову коли́ ‘когда, если’; они смешались в употреблении уже после окончания действия правила Зализняка (а именно в XVIII в.), поэтому в коль ошибочно видели результат нерегулярной апокопы. Также разбирается существующая в русском языке тенденция к устранению конечноударных инфинитивов, вероятно, связанная и с рассматриваемым правилом. В заключение утверждается, что правило не распространялось ни на проклитики, ни на конечноударные словоформы

В статье рассматриваются разновидности числовых конструкций со значением приблизительного количества и особенности их употребления в летописных и деловых памятниках кон. XIV–XVII вв. В качестве материала для исследования были отобраны: Типографская летопись (кон. XIV–XV вв.), Никоновская летопись (XVI в.), Строевский список Псковской III летописи (XVI в.), Холмогорская летопись (XVI в.), Двинской летописец (XVII — н. XVIII в.), Акты социально-экономической истории Северо-Восточной Руси (кон. XIV — н. XVI в.), Акты Русского государства (XVI в.), Можайские акты (XVII в.). При сравнении конструкций с семантикой приблизительности с другими числовыми конструкциями был выявлен общий для всех числовых конструкций принцип числового округления. Наиболее частотные способы аппроксимации: конструкция с больше, конструкция с до, «съ + ВП» и конструкции с соположением числительных. Конструкция «съ + ВП» является нейтральной с точки зрения степени книжности источника; фиксируются также книжная конструкция с яко и некнижная конструкция обратного порядка слов. Первые примеры инновационной конструкции с аппроксимативной инверсией относятся к кон. XV в

Довольно обширный корпус текстов духовных и договорных грамот великих и удельных князей XV в. отражает фонетические черты говоров Северо-Восточной Руси и некоторых смежных областей, в том числе черты нетривиальные — реализацию предлога «к» в [x] перед фрикативным согласным (х своему), регрессивную ассимиляцию гласных (су удѣла). Но наиболее существенно то, что грамоты дают новый материал относительно распространения ряда известных диалектных явлений и уточняют хронологию их возникновения либо временны́е границы их существования. Так, выяснилось, что в тверских говорах, в отличие от других говоров центра, в XV в. еще сохранялись мягкие шипящие [ш’] и [ж’]. В то же время в этот период в диалектах Северо-Восточной Руси уже распространились твердые долгие и/или сложные глухие и звонкие шипящие. До сих пор самым ранним из найденных примеров оглушения /в/ в [ф] считалось написание фпрок из грамоты 1501 г., но теперь обнаружилась орфограмма Витоѳтъ в списке XV в. с грамоты 1402 г. и гиперкорректное написание девтеремъ («дефтерь» — ‘ханская налоговая грамота’) в текстах 1434 и 1436 гг. Если раньше считалось, что отвердение аффрикаты /ц/ относится к концу XV в., то сейчас оказалось, что самый ранний пример отражения твердого [ц] датируется 1428 г. Из этого следует, что фонетический переход [e] в [o] после мягких согласных перед твердыми, который завершился до отвердения /ц/, должен был окончиться не позднее чем в начале XV в. В говорах Северо-Восточной Руси сохранялись древние причастные формы типа вынемши, которые ныне в говорах этой территории отсутствуют. Такая инновация, как стяженные формы презенса типа сказывашь, развилась в говорах великорусского центра не позже XV в

Статья посвящена анализу употребления условных союзов в различных оригинальных древнерусских произведениях. Исследование показало, что памятники XII–XIV вв. демонстрируют неустойчивое состояние языковой системы на этапе выбора условного союза. В условном значении употребляются следующие древнерусские союзы: аже, али, аче, аци, даже, даче, ели, или, оже, оли, оче, пакы (ли), се ли — и церковнославянские аще, еже и иже. Особенность ситуации заключается в том, что, в отличие от церковнославянского языка, в древнерусском нет собственно условного союза. Все частотные союзы, выступающие со значением ‘если’, мультифункциональны. В древнерусских текстах в условной функции наиболее распространены три союза: церковнославянский аще и древнерусские аже и оже, и в разных оригинальных жанрах представлено их различное соотношение. В агиографических, гомилетических и канонических произведениях допустим только аще. То же наблюдается в гномических сочинениях Даниила Заточеника и древнерусских хожениях. В прочих оригинальных произведениях употребляются аже и оже, причём аже воспринимается как более книжный союз, возможно, из-за внешнего сходства с аще. Граница в употреблении древнерусских союзов проходит не только между жанрами, но и между текстами разной степени книжности. Так, аже встречается во всех поучениях, а оже — только в наименее книжном Поучении Иоанна-Илии. В более книжных летописях основными условными союзами по мере убывания частотности служат аще–оже–аже, в менее книжных — оже–аже–аще. В наименее книжных жанрах союза аще практически нет, а соотношение оже и аже зависит от времени создания текста: в ранних памятниках лидирует оже, с XIV в. — аже. Прочие условные союзы значительно менее распространены и представлены не во всех памятниках. Их употребление имеет ряд особенностей. Например, союзы с частицей ли там, где они зафиксированы, демонстрируют тенденцию к употреблению в значении альтернативного условия — в связи с исходной противительной семантикой ли. Церковнославянский союз еже, возможно, воспринимался как вариант древнерусского оже для более книжных жанров.

Модели развития нулевой связки в русском языке, датирующие ее возникновение XV–XVIII вв., недостоверны, поскольку опираются на усредненное представление о русской грамматике и неверно подобранные тексты. Нулевая связка существовала уже в древнерусский период, при этом в перфекте 3-го л. имело место не опущение связки, а именно нулевая связка, т. е. значимое отсутствие элемента, сигнализирующее значение 3-го л. Этот факт был верно интерпретирован А. А. Зализняком [1993; 2008] в перспективе грамматикализации связочных энклитик. Однако в его описании содержатся две неточности: 1) тезис о том, что к началу письменной фиксации русского языка ненулевые связки 3-го л. отсутствовали в живой речи во всех древнерусских диалектах, фальсифицируется материалом южнорусских памятников XII в.; 2) постулированная А. А. Зализняком для текстов гибридного жанра, сочетающих книжные и разговорные черты, тенденция к дополнительному распределению внешне выраженного подлежащего и ненулевой связки 3-го л. выдерживается только в части древненовгородских памятников XII в. Проведенное исследование пяти авторских текстов XII в. позволило уточнить данный фрагмент исторической грамматики, при этом была выявлена омонимичная стандартному древнерусскому перфекту конструкция с ударной связкой 3-го л. и л-причастием, выражающая экзистенциально-локативные и верификативные значения. Эта конструкция, для которой в статье предлагается термин ‘Перфект II’, была возможна только в 3-го л. при материально выраженной связке, при этом ударные и атонируемые связки 3-го л. имеют в исследованных памятниках разную дистрибуцию. Все соответствующие значения могут выражаться и в современном русском языке. Типологическое своеобразие древнерусского языка по сравнению с современным русским состоит в том, что в современном русском связочные употребления глагола быть противопоставлены так называемым полнозначным (= экзистенциально-локативным & верификативным), в то время как в древнерусском языке значения последнего типа могли выражаться не только полнозначным глаголом быти, но и ударной связкой быти в конструкции Перфекта II