Статья посвящена такой форме новых религиозных движений (также «вымышленных религий») как «культ Альяха» (автор использует также термины «лавкрафтианская магия» и «лавкрафтианство»), преимущественно в отечественном пространстве. В ходе исследования был выявлен стихийный характер формирования данного культа (посредством сновидчества) и описаны некоторые элементы «Священного Писания/Предания» «культа Альяха». Данное обзорное исследование приводит к следующим результатам:
1. Религиизация литературного наследия Г. Ф. Лавкрафта началась приблизительно в 1960-е гг. и продолжается по сей день как за рубежом, так и на территории России.
2. Сам Г. Ф. Лавкрафт был максимально далек от буквального восприятия описанных в своих произведениях потусторонних реалий. 3. Сердцем лавкрафтианства являются искусственно созданные вымышленные книги из произведений Лавкрафта и его последователей, зачастую написанные анонимно.
4. Основным методом формирования Предания в лавкрафтианской магии является онейрический метод – обращение к сновидениям, который и объясняет неясный туманный характер данного учения.
5. Само учение представляет собой мешанину идей, заимствованных из Телемы, различных форм сатанизма, мейнстримового оккультизма и неоязычества.
6. Влияние Лавкрафта заметно также в крупных нарративах современной философии: спекулятивном реализме, объектно-ориентированной онтологии и киберфеминизме.
В статье на материале опубликованных работ и архивных документов анализируется интерпретация эвгемерической теории в работах В. Рожицына 1920–1930-х гг. Советский ученый писал публицистические труды, находившиеся в русле антирелигиозной пропаганды того времени. Критикуя христианский культ святых в соответствии с социально-политическими запросами, автор затрагивал в своих работах ряд важных теоретических и методологических проблем, актуальных для современного религиоведения. В своих работах В. Рожицын пришел к разделению научного и наивного эвгемеризма. Научный эвгемеризм, по мнению автора, был научно-критическим инструментом, который использовали ученые разных эпох, включая самого В. Рожицына. Этот метод позволял находить прототипы мифологических сюжетов в исторических событиях прошлого, за божественным основателем той или иной религии видеть жившего некогда человека. Наивный эвгемеризм, с точки зрения автора, был мыслительным механизмом, характерным для религиозного сознания. Пик наивного эвгемеризма, по мнению В. Рожицына, приходился на II–III вв. Несмотря на то, что с помощью такого разделения автор решал собственные задачи, его интерпретация эвгемеризма помогает поновому взглянуть на современные методологические и терминологические трудности.
В статье рассматриваются изменения в отношениях между государством, церковью и обществом, которые произошли в Белорусской ССР в 1985–1991 гг. Данные изменения имели свои специфику, логику развития, движущие силы и последствия в таком поликонфессиональном регионе, как Беларусь. Анализируя эволюцию позиции белорусского руководства в отношении религии и церкви, автор отмечает, что по мере изменения политики союзного центра менялась позиция республиканских властей в религиозном вопросе. С увеличением дистанции между Москвой и Минском и ростом национального самосознания белорусов начался процесс «национализации» конфессий. Религиозный «ренессанс» в Белорусской ССР рассмотрен с привлечением широкого круга документальных первоисточников, хранящихся в Национальном архиве Республики Беларусь, а также материалов периодики рассматриваемого времени. Данная источниковая база позволила проанализировать особенности трансформации массового сознания населения БССР, смены парадигмы государственно-конфессиональных отношений, увеличение роли религии в обществе. Показаны противоречия, проявившиеся на местах в условиях отказа от государственной политики воинствующего атеизма и возрождения интереса к религиозным ценностям и культуре.
Статья посвящена нарративам о богослужениях под открытым небом (прежде всего, возле святых источников) в Тамбовской области в послевоенные годы. Эти богослужения имели для Тамбовщины особое значение: во-первых, из-за того, что в результате сталинских репрессий практически все церкви остались без духовенства и были закрыты – следовательно, верующим нужно было искать другие места для богослужения, во вторых, из-за того, что в этом регионе было много истинно-православных христиан, никогда не молившихся в церквях Московского Патриархата – и в их среде возник обычай совершать альтернативные богослужения у святых источников. Нарративы о таких богослужениях в настоящее время бытуют в православных внехрамовых сообществах Тамбовщины.
Практики веротерпимости стали складываться в Европе в XVI–XVII вв. под влиянием Реформации. В Россию эти европейские тенденции проникли в годы правления Петра I. На протяжении двух веков в России существовала модель государственно-церковных отношений, в которой сочеталось господствующее положение православия с терпимым отношением к другим религиозным традициям. Однако во второй половине царствования Александра I произошел отход от этой системы – во главу угла вместо православия была поставлена мистическая общехристианская религиозность. Эта модель исчерпала себя к 1824 г., когда был совершен возврат к прежней системе.
Статья отведена под обстоятельный обзор основных направлений религиозно-философской мысли самаритян, оформившихся под непосредственным влиянием арабоязычной философии в XI– XVIII вв. Анализируя доступные ему рукописные памятники самарян (в частности, ʼАбу ал-Хасана ас-Сури, XI в.; Мунаджжи ибн Садаки, Садаки ал-Хакима, XII–XIII вв.; Ибрахима ал-Кабаси, XV–XVI вв.; ал-Газзала ал-Газзи и Ибрахима ал-ʻАййи, XVIII в.), автор приходит к выводу о зарождении в их среде четырех несамостоятельных богословских школ – самаритянских калама (спекулятивной теологии), перипатетизма (арабского неоплатонизма), суфизма и ишракизма («философии озарения»). В пределах общей доктрины, предусматривающей верность единому правовому дискурсу, веру в исключительность храма на горе Гризим, Самаритянского Пятикнижия, общую эсхатологию и учение о божественных атрибутах, ас-Сури и ал-ʻАййа развивали собственный вариант мутазилитского и матуридитского калама соответственно, Мунаджжа и Садака – перипатетико-исмаилитское учение о Мировой Душе, ал-Кабаси – суфийскую концепцию духовной иерархии, а ал-Газзи – теорию световой природы движения, предложенную иллюминационистами (ишракитами). Исследованию предпосылается введение, освещающее историю богословия самаритян в IV–XI вв., а также связь последнего с иудейским дискурсом.
На протяжении своего апостольского служения Павел вынужден был объяснять смысл распятия Мессии. Другой проблемой для него было обрезание язычников. Павел не только выступал против принуждения неевреев к обрезанию, но и против добровольного обрезания язычников. Вероятно, за этим стояла вера в существование жесткого барьера между народами. В статье исследуются возможные еврейские корни Павловой аргументации. Показано, что в еврейской традиции существовала связь между кровью обрезания и кровью жертвоприношения. Опираясь на это, Павел описывает распятие Мессии как коллективное обрезание обращенных язычников. Павел рассматривает общину последователей Иисуса как иерусалимский храм, где происходит актуализация распятия и вкушение Христа как пасхального агнца. Попытка языческого обрезания рассматривается им как отрицание того, что язычники уже обрезаны в Мессии на кресте. Статья написана в свете новой парадигмы «Павел в рамках иудаизма». В рамках этой парадигмы послания Павла рассматриваются как обращенные преимущественно к неевреям и не подвергаются универсализации. Весть Павла является формой «иудаизма для язычников» и не является отступлением от Торы. Распятый Мессия-моэль является еврейским героем для язычников, присоединяющим их к семье Авраама. Результатом креста стала возможность приблизиться к богу Израилеву и получить эсхатологическое спасение. Храмовый же культ в Иерусалиме является даром Бога еврейскому народу и путем спасения для Израиля. Для Павла распятие Христа не отменяет и не заменяет его.
Cтатья посвящена тому, как представлены отношения между Ветхим и Новым Заветами на страницах журнала «Фома» – православного издания, работающего на стыке религиозных медиа и традиционных СМИ. Медиатизация религии, которая создала дополнительное пространство для открытых дискуссий по религиозным вопросам, привела к актуализации тем, казавшихся ранее изученными. Однако при обсуждении в новом – медийном – пространстве такие вопросы, как, например, интертекстуальность Ветхого и нового Завета оказываются представлены по-новому. В основе исследования анализ материала десяти сентябрьских выпусков журнала «Фома». С опорой на эссекскую школу дискурсанализа, развиваемую Э. Лакло и Ш. Муфф, выявляются узловые точки дискурса о Ветхом Завете и общее смысловое поле, в котором Ветхий и Новый Завет упоминаются вместе, работая на укрепление того или иного аргумента, легитимизируя Новый Завет. Это смысловое поле затрагивает основы христианства, любовь, пришествие и пророчества мессии. Рассматриваются и цепочки эквивалентности – ключевые темы, которые стабильно связаны с одним из текстов и имеют оппозиционную пару для второго текста, позволяющие авторам статей в журнале провести границу между практиками Ветхого и Нового Заветов, противопоставляя их. В системе этих развернутых оппозиций выстраивается и граница между несколькими религиозными сообществами, что позволяет прояснить религиозные корни восприятия «другого», без прослеживания коммерциализации этого различения, что зачастую характерно для медийного пространства и его борьбы за аудиторию.
Изучение крестного родительства, т. е. связей духовного родства, стало определенным вызовом для западной социальной антропологии, поскольку его «открытие» не вписывалось в уже существующие теории систем родства. Первые антропологические исследования исходили из необходимости описания наблюдаемых эффектов и функций этого института, заключающихся в социальной интеграции местных сообществ, выстраивании отношений обмена между домашними хозяйствами, а также замещении функций биологического родства, по аналогии с авункулатом или случаями фиктивного родства. Такой «утилитарный взгляд» не позволял объяснить специфическое христианское значение этого сложного комплекса отношений в сравнении с другими подобными институтами. Для поиска более адекватных интерпретаций его роли антропологи обратились к изучению источников церковного права и начали выявлять значения употребляемых в обыденном языке категорий с обращением к их богословской интерпретации. Крестное родительство определяют как народно-христианский институт, для которого ключевое значение имеет укорененность догматики в местной традиции. Опираясь на выводы из исследований института компадразго, комплекса отношений, связывающих естественное и духовное родство, мы хотим акцентировать внимание на расширение области значений понятия семьи, которое вытекает из данных выводов. Антропологи, опирающиеся на богословские аргументы о «втором рождении» и о родительстве «по благодати», с одной стороны проводят оппозицию между естественным и духовным родством, что объясняет ряд правил института компадразго, возвышающих духовное родство. С другой стороны, они определяют его как механизм расширения естественных границ семьи за счет включения в отношения родства духовных связей и поддержания христианской семейной идеологии внутри отношений естественного родства, а также внутри местных общин. Исследования, сравнивающие католический институт компадразго и православный институт кумовства, также указывают на влияние института крестного родительства на расширение значения семейных связей, выходящего за рамки естественного родства.
В статье рассматривается онтологическое доказательство бытия Бога – один из ключевых аргументов в философской теологии, восходящий к Ансельму Кентерберийскому (XI в.) и получивший развитие в схоластике, Новое время и современной философии. Несмотря на различные критические нападки на это доказательство, особенно со стороны Фомы Аквинского, И. Канта и современных материалистов, история этого доказательства демонстрирует, что интерес к нему не ослабевает, а наоборот, возникают все новые и новые варианты этого доказательства. Особенно интересным с нашей точки зрения является доказательство, предложенное русскими православными философами – еп. Михаилом (Грибановским) и С. Л. Франком, который показал, что по своей сути это доказательство было предложено еще Плотином. Кроме того, при обсуждении этого аргумента появляются и другие вопросы, касающиеся познания Бога и Его отношения к миру и человеку. Это проблема всемогущества Бога и теодицеи, вопрос существования времени, философии математики и др.
Статья демонстрирует эволюцию онтологического аргумента от средневековой схоластики до современных философских дискуссий, показывая его силу и уязвимости. Несмотря на критику (особенно со стороны Канта), доказательство остается влиятельным, возникая в новых формах и сохраняя актуальность в современной философии религии.
Проблематика статьи заключается в прояснении значения онтологического аргумента в его неклассической форме в мышлении бытия и веры Откровения в немецкоязычной теологии и русской религиозной философии XX в. Решение указанной проблемы предполагает обращение к тематизации онтологического аргумента в контексте его событийной, вербальной и эмоциональной природы.
В статье речь пойдет о феноменологической модели онтологического доказательства бытия Бога у немецкого католического теолога Б. Вельте и метафизической у русского философа Н. Лосского.
Католический теолог полагает, что в онтологическом аргументе мышление не мыслит только само себя. Оно идет путем трансцендирования, превращаясь в экзистенциальный, личностный акт. Дистанцируясь от метафизической презумпции, он отождествляет онтологический аргумент с поиском мышлением изначального смысла. Доказательство у Б. Вельте – это один из путей обоснования и объяснения возможности смысла в бытии.
Онтологический аргумент раскрывает смысл бытия в позитивном ничто (священном). Б. Вельте вписывает онтологический аргумент в обновленную феноменологией томистскую метафизику. Откровение для Б. Вельте приобретает черты экзистенциально-вербального события. Онтологический аргумент у Н. Лосского опирается на идею интуитивного знания, то есть прояснение очевидности в сознании понятия Абсолюта. Бог реально усматривается в идее Бога, как субъект любого общего понятия. Каждый шаг усмотрения нечувственного (умственного) предмета предполагает сосредоточение на нем внимания, а в отношении Абсолюта созерцание его в единстве понятия и бытия. Подлинное онтологическое доказательство не опирается на закон противоречия, но на сознание единства объективного и субъективного, единичного и общего. Суждение «Бог существует», – это в начале аналитическое суждение, потом оно становится синтетическим. Происходит дифференциация понятия Бога для нас. Суждение «Бог существует» Н. Лосский относит к типу экзистенциальных суждений. Их субъектом выступает не вещь, а существование вещи. Н. Лосский и Б. Вельте по-своему выводят онтологический аргумент из-под его критики И. Кантом, продлевая ему жизнь в культуре модерна и постмодерна.
В статье исследуется критика Фомой Аквинским онтологического аргумента Ансельма Кентерберийского, в частности, ее модальные аспекты. Хотя традиционные возражения Аквината (ошибка предвосхищения основания и несамоочевидность определения Бога) хорошо изучены, их модальная интерпретация требует дополнительного анализа. Фома отвергает аргумент Ансельма, поскольку тот смешивает онтологическую необходимость существования Бога с эпистемической возможностью его отрицания из-за когнитивных ограничений человека. Анализируются пять ключевых текстов Аквината, где он последовательно опровергает Ансельма, утверждая, что бытие Бога самоочевидно лишь по природе, но не для человеческого разума. В модальной версии критики внимание уделяется отрицанию транзитивности отношения между мирами: невозможность познать божественную сущность в земном состоянии не позволяет перейти к необходимости знания о существовании Бога. Фома настаивает на эпистемическом барьере, делающем онтологический аргумент несостоятельным для человеческого познания. В заключении отмечается, что критика Аквината, хотя и соответствует общехристианскому скепсису относительно познания божественной реальности человеком в его земном бытии, не опровергает саму возможность необходимого существования Бога.