В статье проанализированы комиксы, связанные с личностью и творчеством А. С. Пушкина. Автор приходит к выводу, что возникший в XIX в. универсальный подход к наследию Пушкина («наше всё»), соединяясь в XX в. с феноменологическим («мой Пушкин») и травестийным (анекдоты Хармса), приводит к новому типу репрезентации личности и творчества поэта – слиянию текста и рисунка; этим объясняется резкое увеличение количества комиксов на фоне освоения цифровых технологий. Выделены три вида комиксов о Пушкине и по его произведениям: учебные, иллюстративно-нарративные и шутливые. Основная аудитория первых – учащиеся и учителя, вторых – любители Пушкина и изотекстов, третьих – читатели, принявшие постмодернистскую игру с классиками и наслаждающиеся альтернативными историями с участием знаменитых личностей. Рисованные истории получаются не столько о Пушкине, сколько о нашем представлении о нем. Игровое начало становится главенствующим даже в учебных произведениях, изочасть которых представляет Пушкина и его персонажей в контексте своей эпохи, но в текстовой части они ведут себя как современники аудитории
В статье рассказывается о неизвестном труде выдающегося пушкиноведа Н. А. Раевского «Пушкин и война» («Жизнь за Отечество»), об истории его написания, пропажи в конце Второй мировой войны, о неоконченной попытке автора воссоздать рукопись по памяти и ходе ее современной научной реконструкции на основе максимального корпуса различных документальных материалов, отложившихся как в государственных архивах, так и в личном архиве падчерицы Н. А. Раевского Е. И. Беликовой. Показаны перспективы восстановления, научного комментирования и издания труда, специфические проблемы, возникшие при реконструкции текста, и пути их решения. Приводятся фрагменты воспоминаний пушкиниста о работе над темой «Пушкин и война», демонстрируются примеры психосемантической выверки мысли автора – как на основании этих воспоминаний, так и с опорой на другие элементы литературного и научного наследия Н. А. Раевского. Анализируется ряд важных разночтений между текстом рукописи, подготовленным в эмиграции и воссозданным в 1970-х гг. в СССР. Особое внимание уделяется пониманию сущности свободы – как для пушкинской эпохи, так и для разных периодов творчества самого Н. А. Раевского
Переводы А. С. Пушкина на сербский язык имеют давнюю традицию. Первый перевод («Полтава») был опубликован в 1836 г. Милорад Павич – не только всемирно известный сербский писатель, но и главный редактор собрания сочинений А. С. Пушкина на сербском языке, талантливый переводчик. Лучшим переводом М. Павича считается пушкинский «Евгений Онегин», максимально приближенный к оригиналу. Цель статьи – проследить переводческие стратегии М. Павича в процессе работы над пушкинским циклом стихотворений к Амалии Ризнич, которые сам Павич рассматривал в контексте «сербских песен» А. С. Пушкина. Согласно разысканиям М. Павича, Амалия Ризнич была не итальянкой, а происходила из банатской фамилии Нако (нынешняя сербская Воеводина). М. Павич с трепетом относился к теме «Пушкин и Сербия»; кроме «Песен западных славян» им переведены стихотворения, адресованные Амалиии Ризнич («Простишь ли мне ревнивые мечты…», «Для берегов отчизны дальной…», «Под небом голубым страны своей родной…», «Заклинание»). Сопоставление перевода и оригинала, а также привлечение к анализу стихотворных опытов других сербских переводчиков А. С. Пушкина позволяет сделать вывод о художническом мастерстве Павича-переводчика
Статья посвящена исследованию лингвокультурологических проблем, возникающих при переводе поэзии А. С. Пушкина на китайский язык. На примере стихотворения «Роза» рассматриваются различные переводческие стратегии и оценивается их эффективность в передаче смысла, тональности и образности оригинала. Анализ трех переводов стихотворения высвечивает комплекс проблем, возникающих при адаптации русской поэзии к китайскому языковому и культурному контексту. Доказывается, что эти проблемы связаны с точным выбором лексических средств, требующим учета культурно-специфических коннотаций, с необходимостью бережной передачи грамматической структуры, зачастую радикально отличающейся в русском и китайском языках, с сохранением идейно-содержательной наполненности и воссозданием той неповторимой тональности и эмоциональной окраски, которые делают пушкинскую поэзию столь узнаваемой и высоко ценимой в разных культурах
Статья посвящена комплексному сопоставительному анализу двух переводов на итальянский язык стихотворения А. С. Пушкина «Отцы пустынники и жены непорочны…», выполненных Ренато Поджоли (1907–1963) и Томмазо Ландольфи (1908–1979). В работе выявляются и детально рассматриваются две ключевые переводческие стратегии: стремление Р. Поджоли к художественной стилизации и адаптации текста к нормам итальянской поэтической традиции и установка Т. Ландольфи на семантическое и стилистическое приближение текста перевода к тексту оригинала. Отдельное внимание уделяется тому, как различия в подходе влияют на передачу ключевых образов, культурно-религиозного контекста и философско-богословской глубины оригинала. Делается вывод о комплементарной природе двух переводов, которые, взаимно дополняя друг друга, служат важным мостом для итальянского читателя к постижению уникального творчества А. С. Пушкина.
Статья исследует образ А. С. Пушкина в российской анимации. Универсализм в представлении А. С. Пушкина, превалировавший в экранной культуре ХХ в., не дал мультипликационных образов поэта, хотя анимационных экранизаций его произведений было много. Первым появлением Пушкина в анимации можно считать часть фильма «Я к вам лечу воспоминаньем…» (1977) «Воображаемый разговор с Александром I», в котором оживают пушкинские автопортреты из рукописей. Автор статьи показывает, что развитие пушкинского мифа в конце XX в. в сторону феноменологического представления поэта приводит к всплеску его анимационных образов в XXI в., каждое десятилетие приносит не один мультфильм, в котором Пушкин становится главным персонажем. Визуализация поэта повторяется: его атрибутами становятся бакенбарды, цилиндр, перо. Осмысление личности Пушкина происходит по нескольким смысловым векторам, включающим и традиционную мифологизацию поэта, и «пушкиноборчество»: 1) реконструкция творческого процесса с опорой на биографию, 2) восстановление отдельных эпизодов биографии, 3) помещение поэта в другие времена и пространства с целью доказать его универсальность / человечность; 4) восприятие поэта детским / школьным сознанием
Статья посвящена анализу лирики Д. И. Кленовского, одной из характерных черт которой является осмысление пушкинских образов и мотивов. Представители разных поколений русской эмиграции, добровольно или вынужденно покинувшие родину, подчеркивали важность литературного наследия А. С. Пушкина, формировавшего «культурный код» России. Дипиец Кленовский, эмигрант послевоенного периода, творчество Пушкина признавал безусловной ценностью. Кленовский включал Пушкина в ряд самых значимых для себя поэтов, объединенных одним локусом – Царским Селом. «Царскосельский текст» Кленовского обращен к творчеству авторов, оказавших серьезное воздействие на становление его творчества: Пушкину, Ин. Анненскому, Н. Гумилеву, А. Ахматовой. Но в творчестве Кленовского пушкинская образность не ограничивается пространственными координатами. Довольно часто лирика поэта XX в. содержит упоминания о различных произведениях Пушкина; в этом ряду особенно выделяется «Евгений Онегин». Пушкинские приметы широко представлены в стихах Кленовского: это и название произведений Пушкина, и упоминание его героев или отдельных знаковых строк, это и образ самого Пушкина. Рецепция пушкинских образов в творчестве Кленовского формирует ряд функциональных особенностей: сопровождая лирического героя Кленовского, эти образы являются своеобразным свидетельством сохранившейся связи лирики Кленовского с литературой «потерянной Отчизны».
Статья посвящена двум вольным переводам А. С. Пушкина лирических произведений французского поэта ХVIII в. Андре Шенье: буколики Prés des bords ou Venise est reine de la mer… и элегии Partons, la voile est préte…. В стихотворении «Близ мест, где царствует Венеция златая…» – переводе буколики Шенье – Пушкин вводит образ Готфрида Бульонского, усиливая эпико-героическое начало. Поэт опускает пасторальные мотивы оригинала, подчеркивая значимость образа певца-поэта, погруженного в стихию поэзии. В свободном переложении элегии Шенье «Поедем, я готов; куда бы вы, друзья…» нашли отражение личные переживания поэта, связанные, как и у Шенье, с трагедией неразделенной любви. Лирический герой Шенье погружается в мир мечты о древней Византии. В стихотворении Пушкина звучат названия реально существующих стран; сам автор, теряя надежду обрести личное счастье, готов был отправиться в Италию, Францию, в далекий Китай; герой его элегии мечтает о странствии в чужие края. В элегии Шенье захваченный страстью герой подавлен страданием. В стихотворении Пушкина герой обретает равновесие души, разделяя свою скорбь в беседе с друзьями. В своих вольных переводах Пушкин избегает устаревшей пасторальности, укрупняя образ поэта-певца, изящество художественной формы претворяет внутренний разлад героя в гармонический строй