Статья: К ВОПРОСУ О ДАТИРОВКЕ ЖИТИЯ ФЕОДОСИЯ ПЕЧЕРСКОГО (2024)

В статье проанализированы два значимых для понимания стихотворения Виктора Сосноры «Пир Владимира» (1959) аспекта, вызвавшие недоумение первых критиков: роль минус-приема (скрытый умолчанием ответ на пиру князя Владимира дружине) и рефрена (призыв бить в бубен, сопровождающий пир). Соснора, используя средства поэтики намеков и ассоциаций, отсылает читателя, если тот принимает предложенные поэтом правила игры, к сочинениям двух разных традиций: Древней Руси и авангарда. Использование минус-приема объясняется в контексте рассказа о пире Владимира из «Повести временных лет», сюжет которого лег в основу стихотворения. Девятикратно повторенное слово-пароль «бубен» отсылает к названию поэтического сборника Божидара “Byben” (в посмертном издании — «Бубен») и в целом — стихии русского авангарда 1910-х гг., когда футуристы переживали трагическую гибель Божидара, покончившего с собой в двадцатилетнем возрасте. Соснора демонстрирует в стихотворениях «Всадников» восходящее к раннему авангарду представление о поэзии как своего рода воскресительной магии: поэт «оживляет», приближая к современности, мертвые письмена и героев древней истории. Попутно, однако, воскрешается и поэтика, и поэты-авангардисты «первого призыва»: только при их «содействии» и возможно воскрешение Древней Руси.

В статье рассматриваются основные тенденции восприятия «Слова о полку Игореве» в русской прозе XX в. Вокруг «Слова» как прецедентного текста отечественной культуры возникло огромное интермедиальное поле. Влияние средневекового памятника на литературу прежде всего сказалось в лирике. Эта сторона рецепции изучалась более полно. Не столь часто в этом аспекте привлекали внимание исследователей прозаические произведения. Их рассмотрение осуществлялось фрагментарно. Исчерпывающий учет творческих обращений к «Слову» в прозе XX в. невозможен. Слишком широк спектр авторских прочтений и трактовок. В статье предпринята попытка систематизации форм и направлений рецепции, а также намечены наиболее востребованные в новой литературе мотивы, образы и фрагменты памятника XII в. Традиционным обращением к «Слову» является использование его фрагментов в качестве эпиграфов. Особую роль играет текст-памятник в создании эффекта эпического звучания текста-реципиента. В ряде произведений характер рецепции можно определить как сюжетный. Судьба «Слова» выступает в качестве отправной точки всего повествования. Отмечаются факты сближения художественной и научно-популярной литературы. Привлекательным становится не только само «Слово», но и весь комплекс широко известных сведений об открытии и изучении памятника. На рубеже веков становится возможной деканонизация смыслов и даже их травестирование. Ряд обращений к памятнику XII в. в произведениях, не связанных с древнерусской тематикой, свидетельствует о высокой влиятельности, аксиологии «Слова»

В статье впервые на материале церковно-певческого искусства рассматривается период конца XIV — XVI вв. как переходный период от раннего русского Средневековья к Новому времени. В смежных областях знания — литературоведении, искусствоведении и культурологии — он связывается с проблемой Предвозрождения. Период подъема национальной культуры после Куликовской битвы аналогичен Палеологовскому ренессансу. В церковном пении их подобие обнаруживается, в частности, в тенденции мелодизации. В русских распевах в соответствии с новыми текстами согласно Иерусалимскому уставу распевщики добиваются органичного слияния текста и напева. В период «второго южнославянского влияния» на Руси появляются богослужебные певческие книги в болгарской редакции канонических текстов. Однако в области певческой говорить о влиянии южных славян не приходится: опережающее развитие музыкальной письменности в нашем Отечестве в сравнении с Болгарией и Сербией это доказывает. Стиль «плетения словес» в пении косвенно отобразился в масштабности композиций и обновлении музыкального языка. Мистическая философия исихазма, восходящая к монашеской аскетической практике Палестины, сказалась на внутренней сосредоточенности и духовной наполненности певческой молитвы. Обращение к «своей Античности», свойственное европейскому Возрождению, проявилось в явной преемственности традиций домонгольской Руси. Стиль же «второго монументализма» очевиден в объемном Стихираре минейном «Дьячье око» и новых пространных распевах — путевом, демественном и большом. Таким образом, повторяя некоторые европейские черты, русское Предвозрождение создало прочный духовный фундамент для дальнейшего развития русского искусства, которое даже в период своего «золотого века» зиждилось на этом основании, отличном именно своей глубокой духовной сущностью.

Статья посвящена «Сказанию» об освящении «великой церкви» Воскресения Христова, возведенной под Москвой по образу храма Гроба Господня в Иерусалиме. Этот письменный источник никогда не был предметом специального изучения. Наша работа рассматривает его в церковно-историческом и художественном контексте. Характеризуются монастырские сооружения 1680-х гг., прослеживается развитие их семантики и символики, затрагиваются вопросы авторства «Сказания». Установлено, что создателями убранства Воскресенского собора были резчики, столяры, иконописцы и другие мастера церковного художества из Оружейной палаты, Золотописной мастерской Посольского Приказа, Иверского Валдайского и Воскресенского монастырей. Уделяется внимание благотворителям Нового Иерусалима: правительнице царевне Софии Алексеевне, царевне Татиане Михайловне и главе Посольского приказа князю В. В. Голицыну. Приводится перечень участников освящения «великой церкви»: царского синклита и духовенства, определяется их отношение к Патриарху Никону и его иконическому творчеству. Анализируется царский указ о составлении «будущим на память родом» Описи Воскресенского монастыря. В результате исследования «Сказание» предстает летописной хроникой важнейшего церковно-государственного события времени регентства царевны Софии. Документ свидетельствует о стремлении восстановить симфонию духовной и светской властей в России и сохранить их историческое преемство. Освящение «великой церкви» предшествовало знаковым духовным и политическим событиям: заключению «Вечного мира» с Речью Посполитой и подчинению Киевской митрополии Московскому патриарху. Завершение строительства соборного храма Нового Иерусалима утвердило Великую, Малую и Белую Россию как духовно единый центр Вселенского Православия.

В статье рассматривается уникальный по оформлению и художественному качеству список Степенной книги с хорошо сохранившимся, хотя и очень коротким (всего из двух миниатюр) циклом иллюстраций. Он изготовлен по заказу дьяка Разрядного приказа Ф. Ф. Постникова-Парфеньева для вклада в Успенский собор Владимира. Обе его миниатюры известны специалистам, но ранее не изучались в качестве сюжетно и стилистически связанных изображений. Автор статьи впервые исследует их в контексте конкретного историко-литературного повествования, для которого они были созданы, и русской художественной культуры середины — второй половины XVII в. в целом. Местоположение миниатюр «Святая княгиня Ольга» и «Изображение степеней» в книжном кодексе обусловлено композицией текста, но они не являются его прямыми иллюстрациями. Им отведены собственные сюжетные роли, а их символика дополняет и по-новому раскрывает содержание Степенной книги. Исследование показывает, что иллюминирование вкладных рукописей в XVII в. нужно рассматривать как сложный творческий процесс, в котором в разной мере участвовали художник и заказчик. Это искусство требовало не только глубокого понимания текста книги, но и умения гибко использовать сложившиеся к тому времени иконографические схемы, символические элементы, изобразительные и декоративные приемы.

В статье дается сравнительный анализ наиболее ранних византийских и древнерусских изображений Иоанна Лествичника. Автор доказывает, что использование Иоанном Лествичником в книге психологических приемов способствует активации в читателе творческих актов самопознания и рефлексии. Это повлияло на то, что везде на раннем этапе, до сложения устойчивых иконографических типов, образ Лествичника был осмыслен по-разному, как культурная рефлексия на книгу святого. В Византии первые изображения Лествичника представляют собой иллюстрации к его книге. Факт широкого осмысления книги в визуальных образах говорит о том, что греки рассматривали «Лествицу» в большей степени как учебник по аскетике; богословский труд; творение великого Учителя Церкви, которое естественно было украсить и сопроводить наглядным иллюстративным материалом. Когда святой изображался вне контекста своей книги в монументальном искусстве, его образ помещался среди сонма других преподобных и был предельно типизирован. Поклонные образы святого до XIV в. в византийской традиции отсутствуют. Первые изображения Иоанна Лествичника в древнерусской культуре показывают, что здесь «Лествица» воспринималась как практическое руководство в духовной жизни и патерик, а сам Лествичник почитался наравне со столпниками и великими аскетами. Книга «Лествицы» не иллюстрировалась совсем до XIV в. При этом образ святого сразу был включен в систему монументальных росписей, где он располагался непосредственно вблизи алтарной апсиды, и первая поклонная икона святого была написана уже в XIII в. в Великом Новгороде.

Вопрос о существовании летописания в Суздале XVI– XVII вв., который не так давно поставил А. В. Сиренов, оказался разрешен с выявлением неизвестного ранее памятника — Краткого Суздальского летописца. Скорее всего, летописец был создан в 1645–1652 гг. в окружении суздальского архиепископа Серапиона. Его текст сложен из двух частей: списка епархиальных владык Суздаля по 1634 г. и общерусского летописца с записями за 1530–1645 гг. Источником древнейшей части Суздальского летописца стала Львовская летопись. В части с 1530 до 1619 г. он имеет общий протограф с Ярославским летописцем 1640-х гг. Оригинальные известия Суздальского летописца основаны на записях местных синодиков, надгробных надписях и иных памятниках эпиграфики, возможно, бумагах Суздальского архиерейского дома, наблюдениях автора. Летописец содержит два сообщения по истории Суздаля: о строительстве Ризоположенского собора в 1583–1584 гг. (эта дата была неизвестна) и о переносе в Суздаль останков князей Шуйских в 1635 г. Исследуемый памятник стал, по-видимому, первым опытом написания истории Суздальской земли, вплетенной в контекст развития Русского государства и Русской церкви.

Князь Михаил Васильевич Скопин-Шуйский (1586– 1610), замечательный полководец времен Смуты, был ее «единственным безупречным героем» (О. А. Туфанова), что нашло отражение в исторических документах, публицистике и даже народном творчестве XVII в. Закономерно, что героический образ был использован первыми Романовыми в своих целях, однако содержание его менялось в зависимости от текущего политического момента. На основе анализа Повести о князе Михаиле Васильевиче Скопине-Шуйском, Хронографа 1617 г., Иного сказания, Нового летописца, Сказания о царях и великих князьях и др. делается вывод о том, что образ князя постепенно превращается из фигуры смелого полководца в инструмент для утверждения первыми Романовыми нелегитимности правления царя Василия Шуйского. В дальнейшем, когда легитимность самих Романовых была утверждена окончательно, М. В. Скопин-Шуйский получает третьестепенную роль в исторических источниках или вовсе исчезает с их страниц.

В русской медиевистике существуют два взаимоисключающих взгляда на последние годы жизни свт. Кирилла Туровского. Первый из них объясняет участие Туровскго еп. Лаврентия в поставлении игумена Киево-Печерского монастыря Василия так, что свт. Кирилл к этому времени оставил кафедру и принял постриг в великую схиму. Согласно второму взгляду ко времени поставления архим. Василия свт. Кирилла уже не было в живых. В данной статье получают развитие известные аргументы в пользу первого взгляда, а также приводятся новые свидетельства. Автор статьи поддерживает мнение, что свт. Кирилл до середины 1183 г. ушел с Туровской кафедры и принял великую схиму, а также, возможно, удалился в затвор, из которого был прежде призван к архиерейскому служению.

В статье рассматривается рецепция известного летописного сюжета о поединке древнерусского князя Мстислава и касожского князя Редеди в поздней литературной традиции. Особый интерес вызывает отношение авторов к образу врага (чужого) и характеристики героев противоборства. Очевидно, что древний сюжет стал привлекательным для последующих эпох, так как давал возможность осмыслить и переосмыслить понятия свой и чужой, герой и враг. Имагологическое восприятие Редеди отражало отношение к врагу в разные эпохи. Самый негативный образ противника появляется в тексте «Степенной книги царского родословия», составленной в эпоху победы над ордынским владычеством и централизации власти в руках московской ветви князей. Образ Редеди создается в соответствии с библейской (поединок Давида и Голиафа) и древнерусской (эпохи ордынского ига) традициями, в тексте он не просто человек, враг, но воплощение смертного греха, гордыни. Поздние тексты отказываются от расчеловечивания и обесчеловечивания врага, превращения его в символ зла, но представляют как воина, противника, побежденного, наряду с этим из текстов постепенно уходят религиозные мотивы и восприятие победы Мстислава как чуда. Интерес смещается от образа врага к образу своего, князя Мстислава, который теперь лишается однозначной идеализации, хоть и остается в целом положительным персонажем.

В статье рассматривается «Хожение» купца Федота Котова, в котором отразились его впечатления от поездки в Персию в 1623–1624 гг., в контексте формирования образа этой страны в древнерусской словесности. Истоки традиции изображения «реальной» Персии обнаруживаются в «Хожении за три моря» Афанасия Никитина. В нем создается амбивалентный образ: с одной стороны, отмечается изобилие этих земель; с другой — неблагоприятные погодные условия. При этом Персия еще не изображается как единое пространство и государственное образование. Трансформация образа Персии происходит в статейных списках конца XVI — начала XVII в. В них Персидская земля изображается как мощное, богатое государство с сильной властью шаха. Особую роль в формировании образа Персии в древнерусской литературе играет «Хожение» Ф. Котова. В этом произведении приводится наиболее подробное и яркое описание данной страны, при этом развиваются темы и мотивы, появившиеся в более ранних текстах. Так, в нем, как и в «Хожении за три моря», образ Персии амбивалентен: она предстает как страна контрастов, в тексте постоянно противопоставляются наличие и отсутствие, пустота и изобилие. В «Хожении» Ф. Котова получает развитие и мотив богатства, который намечался в статейных списках Звенигородского и Брехова. Однако, несмотря на мотивы изобилия, богатства, внешней красоты, в этом произведении не создается утопический образ восточной страны: иноверное царство и его правителя сопровождают образы смерти, разрушения.

Статья посвящена «Сказанию о месте медийском» XV в. в редакции румянцевского сборника XVII в. «Сказание» органично встраивается в корпус текстов на восточный сюжет из собрания, представляя собой своеобразный связующий текст между византийско-турецкой тематикой и путевыми записками (хождениями). Можно сделать предположение, что основной художественной функцией «Сказания» в сборнике являлась попытка через описание святынь Мекки и Медины XV в. сделать своеобразный переход от «Повести о взятии Царьграда турками в 1453 г.», продолжавшей византийскую тему (выписки из разных летописей о Царьграде), к произведениям на восточную тематику («Путешествие Трифона Коробейникова к святым местам»). Об этом свидетельствует неоднородность художественного конструирования текста, сочетающего объективность документального очерка и субъективность личного восприятия увиденного, что было характерно для произведений этого жанра, относящихся уже к XVI в. Поэтика «Сказания» являет собой достаточно яркий пример сочетания выразительно-изобразительных элементов и бытописательных деталей с целью придания тексту дополнительной образной тональности, помогающей одновременно наглядно (документально) и занимательно представить читателю экзотические страны и их достопримечательности.

В статье рассматриваются шведские и русские сочинения, созданные в первой четверти XVII в., включающие упоминание русско-шведских вооруженных конфликтов XVI — начала XVII в. и содержащие актуальные, на взгляд автора, библейские «военные» ассоциации. В русских памятниках побежденные или терпящие поражение шведы отождествляются с самыми разными врагами Израиля — египтянами, амаликитянами и ассирийцами. В шведских сочинениях начала 20-х гг. XVII в. поэта-латиниста и проповедника Сильвестра Фригиуса (1572–1628) и придворного проповедника короля Густава II Адольфа Юхана Ботвиди (1575–1635) русские сопоставляются с аммонитянами. В книге Фригиуса “Agon regius” говорится о сходстве короля Юхана III с Давидом, отомстившим царю аммонитян Аннону за оскорбление послов, а в проповеди Ботвиди, посвященной столетию Реформации в Швеции, — о сходстве короля Густава I с Иосафатом, с Божьей помощью победившим объединенные силы врагов, в том числе аммонитян. В надгробной проповеди капеллана и хрониста короля Густава Васы Педера Сварта (†1562), откуда Ботвиди заимствовал «русский» фрагмент, военные успехи Густава с победой Иосафата над аммонитянами не ассоциируются. В книге того же Ботвиди «Несколько молитв, употребляемых во время войны в это трудное и неизменно печальное время» (1629) врагами Швеции названы католики, русские не упоминаются и, что показательно, среди перечисленных врагов Израиля аммонитяне отсутствуют. Высказывается осторожное предположение, что русско-шведские войны XVI в. шведские авторы первой четверти XVII в. воспринимали как войны Израиля с «сынами Аммона».

В статье на основе рассмотрения понятий «девиантность», «девиантное поведение», «норма» вводится в научный оборот понятие «девиантный» текст применительно к памятникам средневековой русской словесности XI–XVII вв. Основная задача исследования — дать определение понятия и показать его сущностные, отличительные признаки. Под «девиантным» текстом в историческом повествовании Древней Руси понимаются фрагменты, которые представляют собой сюжетное или бессюжетное повествование, имеющее устойчивый набор композиционных элементов и отличающееся специфической системой определенных элементов топики, в центре внимания которых находится поступок или действия человека (группы людей), который воспринимается и оценивается как противоречащий общепринятым нормам и ожиданиям общества и/или неординарный, экзотический, диковинный. Поскольку девиантность определяется не только как отрицательное, но и как положительное отклонение от нормы, то «девиантные» тексты делятся на две основные группы. Первая группа — «девиантные» тексты, в которых запечатлевается исключительно насилующее зло, проявленное в жестоких поступках (отрицательное отклонение); они представляют собой частный случай греха — «греховных дел». Вторая группа — «девиантные» тексты, фиксирующие положительное отклонение; они дают образец идеальной картины мира, идеального или правильного, должного поведения в той или иной экстремальной, неординарной жизненной ситуации. Последний параграф посвящен анализу художественной специфики «девиантных» текстов. На примере фрагмента из Псковской 2-й летописи показана общая сюжетная схема «девиантных» текстов, а также своеобразие триггер-мотивов, являющихся «девиантогенным фактором», первопричиной развития собственно сюжета.

в XVI в. книжники Волоколамского монастыря, ученики преподобного Иосифа Волоцкого вели ожесточенную полемику как с «нестяжателями», так и с представителями других крупнейших монашеских корпораций России: Троице-Сергиевого и Кирилло-Белозерского монастырей. В рамках этой полемики книжниками-иосифлянами был создан значительный корпус текстов, в которых нашли отражение те вопросы, которые были связаны с деятельностью Иосифа Волоцкого и особенно волновали современников: проблема взаимоотношения Церкви и государства, право монастырей на землевладение, необходимость физического наказания жидовствующих еретиков, конфликт волоколамского игумена с архиепископом Новгородским Серапионом. В стремлении не только обосновать и развить взгляды своего учителя, но и добиться канонизации игумена Иосифа, волоколамские книжники сформировали собственную книжную традицию, подкрепленную соответствующей топикой, которая обнаруживается как в минейном Житии Иосифа Волоцкого, так и в Житии Пафнутия Боровского, учителя волоцкого игумена. Кроме того, к анализу привлекается Волоколамский патерик и жития известных иосифлянских святых: Кассиана Босого и Фотия Волоцкого. Задачей настоящей работы является анализ именно тех топосов-мотивов, которые могут быть отнесены к иосифлянской книжной традиции.

Настоящая работа посвящена рассмотрению идейно-тематического и художественного своеобразия «Поучения от апостольских деяний к христолюбивым христианам» московского митрополита Алексия. Важнейшей и определяющей темой этого сочинения является апостольское служение пастыря для блага порученной ему паствы, а также наставление на путь христиан и его ответственности перед своей паствой, так как митрополит Алексий продолжает просветительское дело апостолов и отцов церкви. Из этой темы можно выделить и частные мотивы: постижение слова Божьего, познания Бога; взаимоотношений христиан, взаимоотношений паствы и священнослужителя; страха Божия и соблюдения заповедей; справедливого суда по отношению к подчиненным людям; воцерковления человека и т. д. В своем труде митрополит Алексий выступает в роли церковного оратора, поэтому средства художественной выразительности следует рассматривать именно в этом ракурсе. Для реализации перечисленных мотивов автор прибегает к использованию широкого круга художественно-выразительных средств и синтаксических приемов (метафоры, сравнения, эпитеты, риторические вопросы, экспрессивный синтаксис и др.), цитат из Священного Писания для подтверждения своих мыслей, а также использование притч и обращений к слушателям (читателям).

События, отраженные в «Мазуринском летописце», хватывают славянскую историю от легендарных правителей славян до о Петра I. К концу XVII в. существовала обширная традиция изображения русских князей в летописных сводах с древнейших времен, в житиях, воинских повестях, «Степенной книге» и публицистических произведениях эпохи Смуты. Автор «Мазуринского летописца» Исидор Сназин использовал возможности этих жанров. Изложение истории Руси как покровительствуемого Богом государства требовало отбора фактов и построения определенной системы образов правителей. Правители-язычники изображены, часто с помощью гипербол, на основе летописей как могущественные воины, ведшие успешные битвы с врагами и прославленные силой, хотя в сравнении с рассказами «Повести временных лет» сведения о них значительно сокращены. Из этого круга правителей только Рюрик, кратко упомянутый Сназиным, в дальнейшем появляется как предок русских князей. Для отражения основных вех истории Московского государства летописец использовал образы московских правителей и их прямых предков, подробно представленных в «Степенной книге», создатели которой изобразили их идеальными персонажами. Значительная часть этих образов в летописи Сназина также идеализирована, с помощью изображения через действия, оценку другими персонажами, в восхваляющих характеристиках, созданных приемами эмоционально-экспрессивного стиля. В соответствии с летописной традицией наряду с идеальными персонажами появляются правители, изображенные реально-историческим способом, проявляющие разноплановые качества в зависимости от хода событий. Князья - современники героев «Степенной книги» - изображены подробно в тех случаях, когда с их правлением связана жизнь святых, знамения и чудеса. В характеристиках царей XVII в. заметно усиление документально-церемониального стиля, не использованного в предшествующем повествовании, и ослабление эмоциональных характеристик.

События политической истории России часто становились событиями русской литературы. Именно поэтому они оказывали влияние на историю литературы, в которой ярко выделяются образы героев этих событий. Одним из таких героев является святой митрополит Киевский Иона. Это, бесспорно, значимая фигура для русского православия и Русского государства. Он родился еще в 1390-х гг. в Галич-Мерьском княжестве, а скончался 31 марта 1461 г. в Москве. С его личности начинается отчет независимости Русской Церкви от Константинопольской Патриархии. В статье представлена эволюция портретных изменений Ионы. Сначала раскрывается его летописный образ. Он зафиксирован его современниками и ближайшими потомками. Они судили об Ионе и его поступках сквозь призму своего представления о жизни и иногда мало понимали его. Затем рассматривается образ Ионы в его собственных литературных трудах, после же и в агиографической литературе. Определенная эволюция образа Ионы за столетие после его смерти объясняется органическим единством летописей, а также материалом «литературы чудесного» и их взаимном преломлении в сознании у книжника. Образ Ионы в литургической (гимнографической) литературе, которые отстоят от реальной жизни митрополита на полтора столетия, окончательно стирают границы между личностью земного героя и его небесного лика. Происходит рождение мифа.

Статья посвящается изучению поэтики Жития преподобного Иоанна Лествичника по Четьям-Минеям святителя Димитрия Ростовского издания Киево-Печерской Лавры 1746 г. Рассматривается ключевой мотив лествицы, его смысловая и поэтическая функция в Житии. Анализ проводится в сопоставлении с текстом Жития первопечатного издания Лествицы 1647 г. Святитель Димитрий Ростовский обращался при составлении жития к разным источникам — греческим, славянским, латинским, при этом к двум исходным для него текстам: Краткому житию Иоанна Синайского, составленному Даниилом Раифским, и житийному повествованию некоего инока «синхрона», современника святого. Сохраняя смысл топоса лествицы Краткого жития с его главной идеей восхождения от мира «вещественного» к «невещественному», святитель Димитрий Ростовский выстраивает Житие по типу «биос», следуя хронологии, для чего делает вставки из «синхрона». Включает он в текст и собственные поясняющие и уточняющие замечания, указывает на авторство используемых им текстов, что говорит об осознанном цитировании, отделяющем свой текст от чужого. Общим выводом статьи является утверждение о смене писательского типа, новом взаимодействии писателя-агиографа с текстом, что характерно для переходной эпохи XVII–XVIII вв., об изменениях в области нарратива, о более свободном и творческом отношении к писательскому труду, стремлении к рационализации и при этом строгом следовании агиографическому канону.

В статье анализируются 6 из 22 Евангельских притч Иисуса Христа, которые нашли отражение в тексте памятника ранневизантийской учительной литературы — Лествице Иоанна Синайского. Материалом для анализа явился греческий текст Лествицы по изданию Ж.-П. Миня (Patrologia Graeca. T. 88) и неизданным византийским кодексам X–XI вв. и текст первого славянского перевода Лествицы по древнейшей русской рукописи (середины XII в.), а также другим славянским рукописям XIV в. Одним из основных мотивов Лествицы как памятника литературы является память о смерти. Притчи Иисуса эсхатологического характера являются важнейшими символическими ключами, помогающими понять смысл многих фрагментов Лествицы. Общее количество явных и скрытых отсылок Евангельские притчи эсхатологического характера составляет 41, в том числе на притчи: о верном слуге — 11, об узких вратах — 10, о брачном пире — 8, о десяти девах — 5, о неплодной смоковнице в винограднике — 4, о работниках в винограднике — 3. В статье указываются примеры употребления названных притч в тексте Лествицы, анализируются их связи друг с другом и с общим содержанием книги. Особое внимание уделяется символике узкого пути, генетически связанной с притчей об узких вратах.

В статье обозреваются случаи изобразительности в речах персонажей древнерусского перевода «Истории Иудейской войны». Анализируется 17 речей различных деятелей в памятнике. Делается вывод о том, что изобразительность в «Истории» возникала стихийно в результате детального описания событий и что образные места в произведении на самом деле не являлись авторской самоцелью, а служили выразительности повествования, как и иные средства поэтики. В качестве подтверждения в Приложении к статье приводятся примеры парадоксальных афоризмов и переносного словоупотребления в тексте памятника.

В статье исследуется архаичная редакция одного из древнейших в славянской минее текста Рождества Христова «Ангельские, предыдите силы», документируемого уже в ГИМ Син. 162 XII в. Гимн по сей день поется 20 декабря и атрибутируется византийскому поэту VI в. Роману Сладкопевцу. Впервые публикуется греческий оригинал гимна в переводе на русский язык по новому греческому тропологию IX в. Sinai Greek NE ΜΓ 56+5. Особый рефрен «Благословен плод чрева Твоего» переносит вектор интерпретации события Рождества с личности Христа на личность Богородицы и восходит к чтению праздника из книги пророка Исайи (Ис. 7: 10-17) о Деве, которая родит Сына Бога, и поэтому редакция определена как «богородичная». Текстологические параллели в греческих и сиро-мелькитском памятниках IX-X вв. говорят об устойчивости этой редакции в то время на христианском Востоке. С появлением в Константинополе, после официального решения Шестого Вселенского собора 681 г., праздника собора Богоматери и концентрацией богородичной темы вокруг него, формированием системы празднования Рождества, его предпразднств и концентрацией христологической темы вокруг них, а также с экспансией константинопольского литургического типа, базовой с X-XI вв. стала «традиционная» редакция гимна с рефреном: «Благословен родившийся Бог наш, слава Тебе!» Ее фиксируют все выявленные на сегодня греческие, грузинские, славянские кодексы, однако архаичная версия сохраняет свою значимость для истории текста и еще может быть обнаружена в славянских переводных памятниках.

Статья посвящена литературной истории текста Символа веры Афанасия Великого (Quicumque vult) в переводе на церковнославянский язык в русской письменности XVI–XVII вв. Особое внимание уделено исследованию функционирования текста Символа в составе «Букваря» Симеона Полоцкого 1679 г. На основании изучения письменных памятников выделяются две редакции текста Символа св. Афанасия (с толкованиями и без толкований) и дается их краткая характеристика; в составе каждой редакции выявляются варианты. Специальный раздел посвящен исследованию литературного конвоя Символа св. Афанасия в рукописных сборниках и старопечатных изданиях. Рассматривается также статья «О святей Троице и о вере» и исследуются ее функциональные и текстуальные связи с Символом св. Афанасия. Делается вывод о полемическом и катехитическо-учительном использовании Символа веры св. Афанасия русскими книжниками XVI–XVII вв. В приложении к статье представлен перечень рукописных сборников и старопечатных изданий XVI–XIX вв., в составе которых был обнаружен Символ веры св. Афанасия.

В статье анализируется составленный Газским митрополитом Паисием Лигаридом (1610-1678) ряд метафор и сравнений для характеристики внешности, духовного состояния и отдельных поступков Патриарха Никона (в 1652-1666, †1681). Впечатленный одним из прижизненных портретов Московского Первосвятителя, написанных немецким живописцем Иоганном Дитерсом (†1655) и передавших индивидуальные особенности внешности Никона - этнические, физические и физиологические, Лигарид создал «антипортрет» опального Патриарха. Подмеченные митрополитом портретные черты Никона обнажили, по словам полемиста, «зверообразную» внешность Патриарха и отразили субъективное негативное отношение Лигарида к персоне Первосвятителя. Сопоставления с эмпусой (ламией и мормоликой), каликандзаром, циклопом, древнегреческим гигантом, кентавром, эфиальтом, Горгоной, побежденной Персеем, и тельхином позволили Лигариду нарисовать далекий от реальности образ Никона, визуализируемый каждым читателем по-своему - в меру начитанности и впечатлительности. В статье сделана попытка вписать гротескный облик Патриарха в традицию средневековой культуры. Высказано предположение об «антижитии» и портретном творчестве фламандского художника Квентина Массейса (1466-1530) как культурных параллелях художественной технике Лигарида. Описывая внешний вид Никона, Лигарид опирался и на «Физиогномику» Псевдо-Аристотеля. Однако ряд положений мыслителя о связи внешности человека с его моральными качествами получают у полемиста диаметрально противоположные трактовки. В приложении к статье впервые издается оригинальный текст части книги, посвященной портрету Патриарха Никона, и ее современный перевод на русский язык. Публикация сопровождается реальным комментарием.

В древнерусском переводе греческого романа об Александре Македонском, в содержащих его хрониках имеется рассказ о четырех райских реках - Фисоне, Геоне, Тигре и Ефрате. Этот рассказ является развитием библейского повествования, но не восходит к нему непосредственно. И первой трудностью является вопрос о его происхождении. Мнения В. М. Истрина, О. В. Творогова, Е. М. Королевой, В. В. Милькова не дают ответа на этот вопрос. Однако в «Слове якорном» Епифания Кипрского содержится текстуально близкое хронографическому варианту рассуждение о вытекающих из рая реках (58 раздел). Но славяно-русской книжности этот памятник не известен. Поэтому неясно, как рассказ о реках Едема попал во 2-ю редакцию «Александрии хронографической». Его нет в известных греческих, латинских, армянских и эфиопских и в других восточных версиях романа об Александре. Он также отсутствует в 1-й славянской редакции и «Сербской Александрии». Возможно, «Слово якорное» было переведено на славянский язык, но перевод не сохранился. Сохранились только выписки из этого сочинения в виде статьи «Отъ анъкурота» в «Изборнике 1073 г.» и никак не связанный с ними хронографический рассказ «О рѣках». Вторая трудность - это толкование и локализация содержащихся в рассказе географических реалий. И наиболее сложной в данном отношении является река Фисон, мифическая, в отличие от всех других, которую в древности соотносили с разными регионами. Согласно хронографическому рассказу Фисон протекает через ряд азиатских областей, Ефиопию и вливается в Атлантический океан. Это фантастическое представление, не соответствующее реальной географии, как и то, что реки Едема имеют общий источник. Однако люди далекого прошлого верили в подобную картину мира, полагая, что под земной корой имеется единый океан, питающий все реки вообще. Об этом, в частности, писал Иоанн Златоуст. Интересно, что такое мнение подтверждается современным научным открытием относительно наличия водного океана под земной корой, мантией. Итак, распознавание и трактовка географических, исторических, мифологических обозначений в древнерусских хрониках требует комплексной, с учетом самых разных сфер знания, исследовательской работы.