В статье проанализированы два значимых для понимания стихотворения Виктора Сосноры «Пир Владимира» (1959) аспекта, вызвавшие недоумение первых критиков: роль минус-приема (скрытый умолчанием ответ на пиру князя Владимира дружине) и рефрена (призыв бить в бубен, сопровождающий пир). Соснора, используя средства поэтики намеков и ассоциаций, отсылает читателя, если тот принимает предложенные поэтом правила игры, к сочинениям двух разных традиций: Древней Руси и авангарда. Использование минус-приема объясняется в контексте рассказа о пире Владимира из «Повести временных лет», сюжет которого лег в основу стихотворения. Девятикратно повторенное слово-пароль «бубен» отсылает к названию поэтического сборника Божидара “Byben” (в посмертном издании — «Бубен») и в целом — стихии русского авангарда 1910-х гг., когда футуристы переживали трагическую гибель Божидара, покончившего с собой в двадцатилетнем возрасте. Соснора демонстрирует в стихотворениях «Всадников» восходящее к раннему авангарду представление о поэзии как своего рода воскресительной магии: поэт «оживляет», приближая к современности, мертвые письмена и героев древней истории. Попутно, однако, воскрешается и поэтика, и поэты-авангардисты «первого призыва»: только при их «содействии» и возможно воскрешение Древней Руси.
В статье рассматриваются основные тенденции восприятия «Слова о полку Игореве» в русской прозе XX в. Вокруг «Слова» как прецедентного текста отечественной культуры возникло огромное интермедиальное поле. Влияние средневекового памятника на литературу прежде всего сказалось в лирике. Эта сторона рецепции изучалась более полно. Не столь часто в этом аспекте привлекали внимание исследователей прозаические произведения. Их рассмотрение осуществлялось фрагментарно. Исчерпывающий учет творческих обращений к «Слову» в прозе XX в. невозможен. Слишком широк спектр авторских прочтений и трактовок. В статье предпринята попытка систематизации форм и направлений рецепции, а также намечены наиболее востребованные в новой литературе мотивы, образы и фрагменты памятника XII в. Традиционным обращением к «Слову» является использование его фрагментов в качестве эпиграфов. Особую роль играет текст-памятник в создании эффекта эпического звучания текста-реципиента. В ряде произведений характер рецепции можно определить как сюжетный. Судьба «Слова» выступает в качестве отправной точки всего повествования. Отмечаются факты сближения художественной и научно-популярной литературы. Привлекательным становится не только само «Слово», но и весь комплекс широко известных сведений об открытии и изучении памятника. На рубеже веков становится возможной деканонизация смыслов и даже их травестирование. Ряд обращений к памятнику XII в. в произведениях, не связанных с древнерусской тематикой, свидетельствует о высокой влиятельности, аксиологии «Слова»
Статья посвящена «Сказанию» об освящении «великой церкви» Воскресения Христова, возведенной под Москвой по образу храма Гроба Господня в Иерусалиме. Этот письменный источник никогда не был предметом специального изучения. Наша работа рассматривает его в церковно-историческом и художественном контексте. Характеризуются монастырские сооружения 1680-х гг., прослеживается развитие их семантики и символики, затрагиваются вопросы авторства «Сказания». Установлено, что создателями убранства Воскресенского собора были резчики, столяры, иконописцы и другие мастера церковного художества из Оружейной палаты, Золотописной мастерской Посольского Приказа, Иверского Валдайского и Воскресенского монастырей. Уделяется внимание благотворителям Нового Иерусалима: правительнице царевне Софии Алексеевне, царевне Татиане Михайловне и главе Посольского приказа князю В. В. Голицыну. Приводится перечень участников освящения «великой церкви»: царского синклита и духовенства, определяется их отношение к Патриарху Никону и его иконическому творчеству. Анализируется царский указ о составлении «будущим на память родом» Описи Воскресенского монастыря. В результате исследования «Сказание» предстает летописной хроникой важнейшего церковно-государственного события времени регентства царевны Софии. Документ свидетельствует о стремлении восстановить симфонию духовной и светской властей в России и сохранить их историческое преемство. Освящение «великой церкви» предшествовало знаковым духовным и политическим событиям: заключению «Вечного мира» с Речью Посполитой и подчинению Киевской митрополии Московскому патриарху. Завершение строительства соборного храма Нового Иерусалима утвердило Великую, Малую и Белую Россию как духовно единый центр Вселенского Православия.
В статье рассматривается уникальный по оформлению и художественному качеству список Степенной книги с хорошо сохранившимся, хотя и очень коротким (всего из двух миниатюр) циклом иллюстраций. Он изготовлен по заказу дьяка Разрядного приказа Ф. Ф. Постникова-Парфеньева для вклада в Успенский собор Владимира. Обе его миниатюры известны специалистам, но ранее не изучались в качестве сюжетно и стилистически связанных изображений. Автор статьи впервые исследует их в контексте конкретного историко-литературного повествования, для которого они были созданы, и русской художественной культуры середины — второй половины XVII в. в целом. Местоположение миниатюр «Святая княгиня Ольга» и «Изображение степеней» в книжном кодексе обусловлено композицией текста, но они не являются его прямыми иллюстрациями. Им отведены собственные сюжетные роли, а их символика дополняет и по-новому раскрывает содержание Степенной книги. Исследование показывает, что иллюминирование вкладных рукописей в XVII в. нужно рассматривать как сложный творческий процесс, в котором в разной мере участвовали художник и заказчик. Это искусство требовало не только глубокого понимания текста книги, но и умения гибко использовать сложившиеся к тому времени иконографические схемы, символические элементы, изобразительные и декоративные приемы.
В статье дается сравнительный анализ наиболее ранних византийских и древнерусских изображений Иоанна Лествичника. Автор доказывает, что использование Иоанном Лествичником в книге психологических приемов способствует активации в читателе творческих актов самопознания и рефлексии. Это повлияло на то, что везде на раннем этапе, до сложения устойчивых иконографических типов, образ Лествичника был осмыслен по-разному, как культурная рефлексия на книгу святого. В Византии первые изображения Лествичника представляют собой иллюстрации к его книге. Факт широкого осмысления книги в визуальных образах говорит о том, что греки рассматривали «Лествицу» в большей степени как учебник по аскетике; богословский труд; творение великого Учителя Церкви, которое естественно было украсить и сопроводить наглядным иллюстративным материалом. Когда святой изображался вне контекста своей книги в монументальном искусстве, его образ помещался среди сонма других преподобных и был предельно типизирован. Поклонные образы святого до XIV в. в византийской традиции отсутствуют. Первые изображения Иоанна Лествичника в древнерусской культуре показывают, что здесь «Лествица» воспринималась как практическое руководство в духовной жизни и патерик, а сам Лествичник почитался наравне со столпниками и великими аскетами. Книга «Лествицы» не иллюстрировалась совсем до XIV в. При этом образ святого сразу был включен в систему монументальных росписей, где он располагался непосредственно вблизи алтарной апсиды, и первая поклонная икона святого была написана уже в XIII в. в Великом Новгороде.
Вопрос о существовании летописания в Суздале XVI– XVII вв., который не так давно поставил А. В. Сиренов, оказался разрешен с выявлением неизвестного ранее памятника — Краткого Суздальского летописца. Скорее всего, летописец был создан в 1645–1652 гг. в окружении суздальского архиепископа Серапиона. Его текст сложен из двух частей: списка епархиальных владык Суздаля по 1634 г. и общерусского летописца с записями за 1530–1645 гг. Источником древнейшей части Суздальского летописца стала Львовская летопись. В части с 1530 до 1619 г. он имеет общий протограф с Ярославским летописцем 1640-х гг. Оригинальные известия Суздальского летописца основаны на записях местных синодиков, надгробных надписях и иных памятниках эпиграфики, возможно, бумагах Суздальского архиерейского дома, наблюдениях автора. Летописец содержит два сообщения по истории Суздаля: о строительстве Ризоположенского собора в 1583–1584 гг. (эта дата была неизвестна) и о переносе в Суздаль останков князей Шуйских в 1635 г. Исследуемый памятник стал, по-видимому, первым опытом написания истории Суздальской земли, вплетенной в контекст развития Русского государства и Русской церкви.
Князь Михаил Васильевич Скопин-Шуйский (1586– 1610), замечательный полководец времен Смуты, был ее «единственным безупречным героем» (О. А. Туфанова), что нашло отражение в исторических документах, публицистике и даже народном творчестве XVII в. Закономерно, что героический образ был использован первыми Романовыми в своих целях, однако содержание его менялось в зависимости от текущего политического момента. На основе анализа Повести о князе Михаиле Васильевиче Скопине-Шуйском, Хронографа 1617 г., Иного сказания, Нового летописца, Сказания о царях и великих князьях и др. делается вывод о том, что образ князя постепенно превращается из фигуры смелого полководца в инструмент для утверждения первыми Романовыми нелегитимности правления царя Василия Шуйского. В дальнейшем, когда легитимность самих Романовых была утверждена окончательно, М. В. Скопин-Шуйский получает третьестепенную роль в исторических источниках или вовсе исчезает с их страниц.
В русской медиевистике существуют два взаимоисключающих взгляда на последние годы жизни свт. Кирилла Туровского. Первый из них объясняет участие Туровскго еп. Лаврентия в поставлении игумена Киево-Печерского монастыря Василия так, что свт. Кирилл к этому времени оставил кафедру и принял постриг в великую схиму. Согласно второму взгляду ко времени поставления архим. Василия свт. Кирилла уже не было в живых. В данной статье получают развитие известные аргументы в пользу первого взгляда, а также приводятся новые свидетельства. Автор статьи поддерживает мнение, что свт. Кирилл до середины 1183 г. ушел с Туровской кафедры и принял великую схиму, а также, возможно, удалился в затвор, из которого был прежде призван к архиерейскому служению.
В статье рассматриваются гипотезы относительно датировки Жития Феодосия Печерского. В центре внимания — две версии: создание памятника не позже 1088 г., до смерти печерского игумена Никона (гипотеза, выдвинутая А. Ю. Кубаревым и принятая А. А. Шахматовым, новые аргументы в пользу которой относительно недавно привел А. Поппэ), и не раньше 1107–1108 гг. (гипотеза, предложенная С. А. Бугославским, в настоящее время отстаиваемая Ю. А. Артамоновым). Приводятся доказательства в пользу написания Жития в промежуток между мартом 1088 и августом 1091 г., после кончины Никона и до перенесения мощей Феодосия в новый храм. Сильным аргументом против версии о написании Жития при жизни Никона являются именование его «светилом» наравне с давно покойными Феодосием и Антонием и называние «великим». Не менее сильным доводом против версии о создании памятника в 1107–1108 гг. является отсутствие известия о перенесения мощей преподобного. Остальные доказательства, обосновывающие как более раннюю, так и более позднюю версии написания Несторова труда, не представляются убедительными. Таким образом, нижняя (terminus post quem) и верхняя (terminus ante quem) хронологические границы устанавливаются достаточно определенно.
В статье рассматривается рецепция известного летописного сюжета о поединке древнерусского князя Мстислава и касожского князя Редеди в поздней литературной традиции. Особый интерес вызывает отношение авторов к образу врага (чужого) и характеристики героев противоборства. Очевидно, что древний сюжет стал привлекательным для последующих эпох, так как давал возможность осмыслить и переосмыслить понятия свой и чужой, герой и враг. Имагологическое восприятие Редеди отражало отношение к врагу в разные эпохи. Самый негативный образ противника появляется в тексте «Степенной книги царского родословия», составленной в эпоху победы над ордынским владычеством и централизации власти в руках московской ветви князей. Образ Редеди создается в соответствии с библейской (поединок Давида и Голиафа) и древнерусской (эпохи ордынского ига) традициями, в тексте он не просто человек, враг, но воплощение смертного греха, гордыни. Поздние тексты отказываются от расчеловечивания и обесчеловечивания врага, превращения его в символ зла, но представляют как воина, противника, побежденного, наряду с этим из текстов постепенно уходят религиозные мотивы и восприятие победы Мстислава как чуда. Интерес смещается от образа врага к образу своего, князя Мстислава, который теперь лишается однозначной идеализации, хоть и остается в целом положительным персонажем.
В статье рассматривается «Хожение» купца Федота Котова, в котором отразились его впечатления от поездки в Персию в 1623–1624 гг., в контексте формирования образа этой страны в древнерусской словесности. Истоки традиции изображения «реальной» Персии обнаруживаются в «Хожении за три моря» Афанасия Никитина. В нем создается амбивалентный образ: с одной стороны, отмечается изобилие этих земель; с другой — неблагоприятные погодные условия. При этом Персия еще не изображается как единое пространство и государственное образование. Трансформация образа Персии происходит в статейных списках конца XVI — начала XVII в. В них Персидская земля изображается как мощное, богатое государство с сильной властью шаха. Особую роль в формировании образа Персии в древнерусской литературе играет «Хожение» Ф. Котова. В этом произведении приводится наиболее подробное и яркое описание данной страны, при этом развиваются темы и мотивы, появившиеся в более ранних текстах. Так, в нем, как и в «Хожении за три моря», образ Персии амбивалентен: она предстает как страна контрастов, в тексте постоянно противопоставляются наличие и отсутствие, пустота и изобилие. В «Хожении» Ф. Котова получает развитие и мотив богатства, который намечался в статейных списках Звенигородского и Брехова. Однако, несмотря на мотивы изобилия, богатства, внешней красоты, в этом произведении не создается утопический образ восточной страны: иноверное царство и его правителя сопровождают образы смерти, разрушения.
Статья посвящена «Сказанию о месте медийском» XV в. в редакции румянцевского сборника XVII в. «Сказание» органично встраивается в корпус текстов на восточный сюжет из собрания, представляя собой своеобразный связующий текст между византийско-турецкой тематикой и путевыми записками (хождениями). Можно сделать предположение, что основной художественной функцией «Сказания» в сборнике являлась попытка через описание святынь Мекки и Медины XV в. сделать своеобразный переход от «Повести о взятии Царьграда турками в 1453 г.», продолжавшей византийскую тему (выписки из разных летописей о Царьграде), к произведениям на восточную тематику («Путешествие Трифона Коробейникова к святым местам»). Об этом свидетельствует неоднородность художественного конструирования текста, сочетающего объективность документального очерка и субъективность личного восприятия увиденного, что было характерно для произведений этого жанра, относящихся уже к XVI в. Поэтика «Сказания» являет собой достаточно яркий пример сочетания выразительно-изобразительных элементов и бытописательных деталей с целью придания тексту дополнительной образной тональности, помогающей одновременно наглядно (документально) и занимательно представить читателю экзотические страны и их достопримечательности.
- 1
- 2