Статья: 54-Е ВИНОГРАДОВСКИЕ ЧТЕНИЯ В МГУ (2023)

Косвенная речь широко представлена в старорусских деловых источниках — в жалованных грамотах, указах и памятях, написанных в ответ на челобитные, содержащие разнообразные просьбы, адресованные наделенному властью лицу. Формы императива, выступающие в такого рода речевых актах, в контекстах с косвенной речью употребляться не могли и требовали замены. В старорусском языке в этой функции наряду с формами сослагательного наклонения мог использоваться инфинитив с частицей бы, который не только выражал оценочное значение, как в современный период, но и нес побудительную семантику. Исследование показало, что выбор глагольной формы в контекстах с косвенной речью зависел от лица субъекта: сослагательное наклонение употреблялось с подлежащим в 3-м лице, в то время как инфинитив с частицей бы в большинстве случаев сочетался с местоимениями 1-го лица. Спорадически встречаются употребления инфинитива с частицей бы с субъектом в 3-м лице. Этой закономерности может быть дано объяснение: дело в том, что сослагательное наклонение и инфинитив с частицей бы не только обозначают событие, которое гипотетически может иметь место в действительности, но и выражают оценку этой ситуации с точки зрения ее желательности и необходимости. Следовательно, обе глагольные формы подразумевают существование и субъекта действия, и субъекта оценки ситуации. Сослагательное наклонение не допускает их совпадения, которое возникает в контекстах с местоимением 1-го лица, когда субъекты действия и оценки сливаются в фигуре говорящего. По этой причине сослагательное наклонение в косвенной речи сочетается только с субъектами 3-го лица. Инфинитив с частицей бы, как правило, выступает в высказываниях, подразумевающих совпадение субъектов действия и оценки, поэтому присоединяет к себе местоимения 1-го лица. Однако запрета на его употребление в случаях, когда субъектами действия и оценки являются разные участники ситуации, не возникает, что объясняет способность инфинитива с частицей бы сочетаться и с 3-м лицом

В исследованных нами рязанских, московских и южнорусских деловых текстах XVI–XVII вв. активно используется местоимение сеи. В большинстве случаев оно выполняет дейктическую функцию. Указательные группы с сеи (сочетание местоименияатрибутива сеи и существительного) чаще всего употребляются для обозначения ближайшего к говорящему или пишущему документа (пространственный дейксис) или времени составления документа (временной дейксис). Указательные группы используются в формулах в сочетании с существительными мѣсто (во временнóм значении), число, врѣмя, обозначая «текущий момент», т. е. момент составления документа, и в формуле отходя сего свѣта, известной в более ранних духовных грамотах XIV–XV вв. В этих случаях местоимение также выполняет дейктическую функцию. В статье приведены малочисленные примеры, в которых местоимение можно трактовать как анафорическое, однако, на наш взгляд, такая функция местоимению сеи в деловых текстах XVI–XVII вв. не была свойственна и его употребление скорее вызвано нелингвистическими причинами. При сравнении с функционированием этого местоимения в московских и новгородских деловых текстах XIV–XV вв. обращает на себя внимание более ограниченное число контекстов, в которых оно употребляется в XVI–XVII вв. По всей видимости, к XVII в. сеи в качестве основного местоимения ближнего дейксиса было вытеснено появившимся местоимением этот, однако по-прежнему использовалось в устойчивых сочетаниях, прежде всего во временно́м значении, и сохранялось в пассивной памяти говорящих, так что в деловых текстах его в строго определённых контекстах могли употребить и писцы, и обычные люди, «прикладывавшие руку» в конце документа

В статье прослеживается история составного относительного местоимения иже къто ‘всякий, кто’, которое не описано в исторических грамматиках русского языка. Этимологически и структурно оно тождественно др.-греч. ὅς τις (ὅστις) ‘всякий, кто’, вед. yád cit ‘что бы ни’ и др. < и.-е. *(H)yós kw is ‘всякий, кто’. Продолжения и.-е. *(H)yós k w is в индоевропейских языках употреблялись в генерических и хабитуальных контекстах. В средневековых славянских текстах иже къто встречается редко. В старославянских и древнеболгарских памятниках оно появляется как эквивалент греч. ὅστις. Ценность восточнославянских свидетельств состоит в том, что почти все они содержатся в оригинальных текстах и не подвержены влиянию иноязычных моделей. В древнерусский период иже къто употребляется не в самых книжных текстах. В старорусский период, когда иже становится сугубо книжным словом, местоимение иже къто тоже начинает восприниматься как церковнославянизм. В Новое время иже полностью вытесняется в сферу церковнославянского языка и иже къто выходит из употребления.

В работе исследуются грамматическая сочетаемость и словообразовательный потенциал глаголов с корнем ЧЬН- в истории русского языка. Рассматриваются глаголы НАЧАТИ, ПОЧАТИ, ЗАЧАТИ, ВЧАТИ, ВСЧАТИ ( ВОСЧАТИ), РАСЧАТИ и УЧАТИ. Материалом исследования служат данные древне- и старорусского подкорпусов Национального корпуса русского языка, исторических словарей и картотеки «Словаря русского языка XI— XVII вв.», а также диалектных словарей. Показано, что глагол УЧАТИ в среднерусский период противопоставлен остальной группе глаголов с корнем ЧЬН- одновременно по нескольким параметрам. Во-первых, сочетаемость УЧАТИ ограничена только инфинитивной клаузой, во-вторых, от него в среднерусский период не образуются имперфектив и отглагольные имена существительные со значением ‘начало’. Рефлексив УЧАТИСЯ, в отличие от других рефлексивов с корнем ЧЬН-, употребляется крайне редко, не меняет таксономический класс субъекта и сочетается только с инфинитивной клаузой. Данные особенности не позволяют рассматривать глагол УЧАТИ в одном ряду с другими глаголами с корнем ЧЬН-. Если последние следует относить к лексическим средствам обозначения начинательности, то первый — к грамматическим. Сочетаемость и словообразовательный потенциал УЧАТЬ в русских диалектах изменяется незначительно, однако очевидно, что УЧАТЬ постепенно утрачивает свою служебную специфику и встраивается в систему других глаголов с корнем ЧЬН-

При стандартной модели согласования мишень копирует признаки рода, лица или числа контролера. Однако в некоторых случаях признаки мишени не могут быть вычислены однозначно. Тогда для контролера оказывается допустимо как морфологическое, так и семантическое согласование. На материале различных языков было замечено, что при атрибутивном согласовании более вероятной является морфологическая стратегия, а при предикативном — семантическая. Данное обобщение легло в основу Иерархии согласования Г. Корбетта. В статье рассматривается атрибутивное и предикативное согласование русских именных групп с сочиненными модификаторами. При расщепленной интерпретации данной конструкции существительное демонстрирует вариативность числа. Данные НКРЯ показывают, что для предикативного согласования оказывается возможным только мн. ч. глагола, что соответствует семантической стратегии при существительных ед. ч. и морфологической — при существительных мн. ч. Для изучения стратегий атрибутивного согласования премодификатора, характеризующего именную группу целиком, было проведено экспериментальное исследование. В качестве методики были выбраны оценка приемлемости по шкале Ликерта от 1 до 7 и чтение с саморегуляцией скорости. Результаты эксперимента показали, что для существительных во мн. ч. оказывается приемлемым как мн., так и ед. ч. премодификатора. Это обобщение соответствует Иерархии согласования. Поскольку для предикативного согласования возможна морфологическая стратегия, она должна быть возможна и для атрибутивного согласования. Для существительных в ед. ч. оказывается допустимой исключительно морфологическая стратегия, но не семантическая. Этот факт также объясняется Иерархией согласования: возможность семантического предикативного согласования не имплицирует возможность семантического атрибутивного согласования, поскольку для атрибутивного согласования типологически более характерна морфологическая стратегия. Следовательно, данные о согласовании именных групп с сочиненными модификаторами подтверждают типологическую картину относительно выбора стратегий согласования при неоднозначном вычислении признаков контролера

Статья описывает результаты экспериментального исследования, посвященного предикативному согласованию с сочиненным подлежащим, одним из конъюнктов которого выступает личное местоимение я. Целью исследования стало выявление зависимости приемлемости различных вариантов согласования как от порядка следования подлежащего и сказуемого в предложении (SV или VS), так и от взаимного расположения конъюнктов относительно друг друга (я и Х, Х и я). В исследуемые факторы были включены также свойства предиката: его временны́ е и видовые характеристики, а также тип аргументной структуры (является предикат неаккузативным или неэргативным). Данные экспериментов показали, что в русском языке с исследуемым типом сочиненного подлежащего приемлемы три стратегии согласования: согласование по правилам разрешения (для непрошедшего времени — согласование по 1-му лицу мн. ч., для прошедшего времени — согласование по мн. ч.), согласование с первым конъюнктом при порядке слов VS и (для предикатов в непрошедшем времени) согласование по 3-му лицу мн. ч. На выбор и уровень приемлемости перечисленных стратегий влияют факторы порядка слов и временнóй характеристики предиката. Глагольный вид и аргументная структура предиката оказались незначимыми факторами

В статье рассматриваются случаи предикативного согласования в русском языке, когда согласовательные признаки мишени согласования не выражены на контролере согласования. Предлагается анализ, в соответствии с которым при согласовании с контролера на мишень копируется полный набор формальных признаков, а затем операции обеднения происходят в обоих узлах независимо друг от друга. Вследствие этого один из классов вариативного согласования — согласование, опирающееся на признаки референта, не выраженные в обозначающем его именном выражении, — получает принципиальное объяснение и может анализироваться как каноническое согласование. Еще один контекст осложненного согласования, где возникает варьирование — предикативное согласование в относительной клаузе с подлежащим — относительным местоимением, определяющей местоименную вершину, — в рамках предложенного подхода также не требует обращения к неканоническому контролеру — местоименной вершине. Варьирование моделируется при помощи изменения тайминга операции копирования признаков по отношению к операции обеднения относительного местоимения. Предпринятое обсуждение открывает новые перспективы в изучении вариативного согласования, которое может основываться не только на синтаксически омонимичных конструкциях и конкурирующих стратегиях установления отношения согласования, но и на вариативном порядке применения постсинтаксических операций, создающих различные признаковые характеристики мишени согласования

В статье исследуется роль порядка именных составляющих в биноминативном предложении в сравнении с их денотативным статусом. Два типа биноминативных предложений, предикативные и специфицирующие, противопоставляются на основании того, какой является именная группа, предшествующая связке: более референтной или менее референтной относительно именной группы, расположенной после связки. Вместе с тем многие исследователи отмечают различие в денотативном статусе менее референтной именной составляющей: в специфицирующих предложениях соответствующая именная группа имеет атрибутивное прочтение. С помощью синтаксического эксперимента мы исследуем влияние фактора порядка и фактора денотативного статуса на приемлемость биноминативного предложения. Результаты показывают асимметрию в оценках для прямого и инвертированного порядка именных групп в специфицирующих предложениях. Данный результат наблюдается только в случае согласования с первой именной группой, но не при согласовании со второй. Несмотря на то, что взаимодействие факторов не является универсальным и наблюдается только в случае согласования с первой именной группой, экспериментальные результаты позволяют утверждать, что для формирования оппозиции предикативных и специфицирующих предложений одного критерия порядка недостаточно. Мы делаем вывод, что статус менее референтной именной группы в специфицирующих и предикативных предложениях отличается, что должно быть отражено в формальной модели биноминативного предложения

Статья посвящена нестандартным подчинительным конструкциям типа Миша понимал одно: здесь что-то нечисто или — Я знаю, что думает отец, — мне нужно научиться готовить. В таких контекстах синтаксическая единица (клауза) семантически подчинена некоторой вершине (заполняет её валентность, например валентность глагола думать), а синтаксические свойства мешают признать её строго подчинённой. Такое бывает, в частности, когда оформление единицы мешает признать её синтаксически зависимой при данной вершине, когда подчинённая составляющая находится не в той же клаузе, что предполагаемая вершина, и/или когда вторая клауза не содержит показателей подчинения. Как выясняется, хотя обсуждаемые конструкции имеют разные функции и устройство, у них есть существенные общие черты (и существенные отличия от стандартных подчинительных конструкций). В частности, многие из них допускают несколько вариантов, одни из которых ближе к стандартному подчинению, а другие дальше. Кроме этого, их конкретные свойства зависят от семантических и дискурсивных параметров: например, от того, совпадает ли субъект с говорящим и возможна ли для конструкции дейктическая интерпретация. При этом некоторые фундаментальные отличия этих конструкций от стандартных подчинительных (почти полная невозможность отрицания и опущения субъекта в зависимой клаузе) не сводятся к функциям одной конкретной конструкции. Речь о том, что при отсутствии подчинительных показателей коммуникативный статус второй части повышается — она склонна становиться отдельной ассерцией. В то же время между конструкциями есть и различия — например, в разной мере возможна относительная интерпретация времени. Так ведут себя свойства, для которых ключевым является не присутствие показателя подчинения, а связность частей, которая для разных конструкций разная

В русских говорах, различающих фонем /е/ и /ѣ/, в основах заимствованных слов, этимоны которых содержат ударный гласный е, могут выступать обе фонемы, причем за каждой основой обычно закреплена одна из них. В статье рассмотрено около 200 лексем из текстов, записанных в начале XX — XXI вв. в говорах к юго-востоку и востоку от Москвы (рязанских, елецких, оскольских, восточных среднерусских). Бо́льшая часть лексем является заимствованиями из западноевропейских языков через посредство стандартного русского языка или городского просторечия, профессиональных и официально-деловой разновидностей стандартного языка; около четверти лексем заимствованы из церковнославянского языка, в основном это личные имена; несколькими словами представлены заимствования из языка идиш и из некоторого финно-угорского источника. Этот материал демонстрирует единство принципов огласовки заимствованных основ. Немаркированным способом субституции ударного е слов-этимонов является фонема /е/. Однако в тех фрагментах основ, которые, повторяясь в нескольких лексемах, по своему внешнему виду (морфонологической структуре, позиции в основе) напоминают суффиксы, ударный е заменяется на фонему /ѣ/. В качестве таких суффиксальных субморфов, вычленяемых в сложных заимствованных корнях, в нашем материале выступают -ѣт, -ѣр, -ѣй у существительных м. рода и -ѣт-а, -тѣк-а, -ѣр-а, -р-ѣл-а (из -л-ѣр-а), -ѣл-ь, -ѣй-а у существительных ж. рода. Единственным субморфом, в котором выступает фонема /е/, является -ент. Северные говоры показывают сходства с юговосточными у церковнославянизмов и отличия у лексики, заимствованной из западноевропейских языков. Варьирование /е/ и /ѣ/ в одной основе встречается сравнительно редко и отчасти может быть связано с представлениями носителей говоров о «правильном» произношении и «правильном» чтении буквы «е». Образованные носители говоров считают, что правильным чтением буквы «е» является фонема /е/ их говоров, что фонеме /е/ литературного языка соответствует в их говоре фонема /е/, а фонема /ѣ/ является специфически диалектной

Статья посвящена анализу сложных числовых групп с определением, представленных в старорусских летописных и деловых памятниках кон. XIV — XVII вв. Материалом для исследования послужили: Типографская летопись (кон. XIV — XV вв.), Никоновская летопись (XVI в.), Строевский список Псковской III летописи (XVI в.), Холмогорская летопись (XVI в.), Двинской летописец (XVII в.), Акты социально-экономической истории Северо-Восточной Руси (кон. XIV — нач. XVI в.), Акты Русского государства (XVI в.), Можайские акты (XVII в.). Основные выводы работы следующие. Определения в ж. роде, ед. числе характерны как для летописных, так и для деловых памятников кон. XIV — XVI вв.; данные формы более употребительны в некнижных контекстах. При сочетаниях с числительными малого количества для абсолютного большинства памятников характерна форма И/В пп. мн. числа определения; формы РП мн. числа определения распространены в Холмогорской летописи за XVI в. и в Можайских актах за XVII в. Наиболее частотной моделью сложных числовых групп с определением является «числ. + сущ. + опред.», тип «числ. + опред. + сущ.» встречается спорадически начиная с XVI в

В статье анализируются нестандартные прилагательные, образованные от существительных при помощи суффикса -ист-. История данной словообразовательной модели в русском языке свидетельствует о регулярном изменении ее словообразовательных связей: меняются типы производящих слов и типы семантики производных. Для вошедших в словари современных прилагательных данной модели обычно выделяются два основных типа значений. Однако при помощи метода корпусного генерирования было найдено множество нестандартных прилагательных, для которых выявлено восемь базовых значений и которые присутствуют не только в устно-письменной речи Интернета, но и в художественной литературе, публицистике, разговорной речи, диалектах и жаргоне. В статье рассматриваются также особенности употребления таких прилагательных с точки зрения морфологии и синтаксиса и делается вывод о причинах их популярности

В статье рассматриваются ограничения локальности, накладываемые на ряд внутриклаузальных нелокальных взаимодействий, таких как отрицательное согласование (лицензирование отрицательных местоимений сентенциальным отрицанием), лицензирование неопределенных местоимений на -либо и -нибудь (которые представляют собой единицы отрицательной полярности), связывание анафоров (возвратных и взаимного местоимений) их антецедентами, а также вопросительный и относительный вынос как примеры wh-передвижения. Рассматривается вопрос о том, какие из этих взаимодействий могут пересекать границы следующих типов составляющих: аргументные именные и предложные группы, именные и предложные адъюнкты, предикативные группы прилагательного, атрибутивные группы прилагательного и причастия, деепричастные обороты. Мы предполагаем, что, если отрицательное согласование можно свести к какойлибо другой нелокальной зависимости (как неоднократно предлагалось различными авторами в существующей литературе), ограничения локальности, которым подчиняется отрицательное согласование, должны быть более или менее идентичны ограничениям, накладываемым на эту нелокальную зависимость. Итоги проведенного сопоставления показывают, что из всех рассматриваемых взаимодействий наибольшим числом сходств с отрицательным согласованием обладает wh-передвижение. Поскольку этот параллелизм не является полным (для части носителей извлечение wh-местоимений из аргументных именных и предложных групп приводит к неприемлемым предложениям, тогда как отрицательное согласование может пересекать границу таких составляюших), результаты сравнения предлагается моделировать с помощью понятия горизонта для согласовательного зонда.

Выражения формы ВОЗЬМИ [и Y-ни] и ВЗЯТЬ 2 [и Y-нуть] — так называемые миративные выражения — трактуются как сочетания независимых лексем ВОЗЬМИ и ВЗЯТЬ 2 с их актантами. Предлагается строгое обоснование такого описания: даются представления соответствующих миративных выражений на семантическом, глубинно-синтаксическом и поверхностно-синтаксическом уровнях и приводятся полные словарные статьи обеих лексем — в духе Толково-комбинаторного словаря. Лексема ВОЗЬМИ описывается как сигналатив (выражение, которое не сообщает информацию о мире, а сигнализирует внутреннее состояние Говорящего), а глагол Y — как актант лексем ВОЗЬМИ и ВЗЯТЬ