Статья: ЕЩЕ РАЗ ОБ ОБОСОБЛЕНИИ ПРЕПОЗИТИВНЫХ АТРИБУТИВНЫХ ОБОРОТОВ (2024)

Настоящее исследование предпринято на материале письменного текста монолога мировой души из пьесы А. П. Чехова и его интерсемиотического перевода, предложенного авторами спектакля «Чайка» в постановке М. А. Захарова (2005 г.). Цель работы состоит в том, чтобы рассмотреть предмет исследования в свете проблемы адекватности межсемиотического перевода, под которым понимается трансляция смысла, закодированного средствами одной знаковой системы, при помощи знаков других знаковых систем (в том числе поликодовых), и на основании анализа материала сделать вывод о степени функциональной эквивалентности драматического произведения и его сценической реализации. В работе применялись методы сравнения, дискурсивного и функционального анализа текста. В ходе исследования установлено, что интерпретация Московского государственного театра «Ленком Марка Захарова» строится преимущественно на расхождении графической и интонационной сегментации фраз. Интерпретаторами сознательно нарушаются принципы актуального членения синтаксических конструкций в тексте А. П. Чехова и создаются разорванные структуры, не обусловленные синтаксисом исходного текста. В рассматриваемой сценической конкретизации пьесы «Чайка» зафиксирован ряд фактов переводческой деформации, связанной с исключением или подменой компонентов авторского текста (опущение или замена союзов, замещение одних знаков препинания другими) и включением элементов, изначально отсутствовавших в монологе и привнесенных в него авторами театрального текста (дискурсивные слова, уточнения). Отмечаются случаи окказиональной трансформации акцентных структур, сопровождающиеся изменением тона, модуса и фокуса

В статье анализируются приемы создания иронии в трех стихотворениях Антония Погорельского: «Неелов беспутный…», «Послание к другу моему N. N., военному человеку» и «Абдул-визирь…». В двух стихотворениях, написанных в жанре послания, причем конкретной его разновидности, а именно — послания о поэтическом творчестве, традиционные дихотомии (талантливый ленивец и бесталанный труженик; странник и домосед) Погорельским парадоксализируются и наполняются неожиданным содержанием. Иронический эффект строится на псевдообличении или, напротив, псевдовозвышении адресатов послания, а также на демонстративном преподнесении заведомо ложного и несостоятельного как должного. Автор обращается к приему «надевания масок»; прибегает к снижению патетики (в частности, темы высокого призвания поэта), сочетая высокий стиль с разговорной лексикой, используя гротеск и подчеркнутую условность (например, портреты-шаржи), а также создает коннотативные оппозиции. В третьем стихотворении, написанном в жанре амфигури, Погорельский конструирует образ абсурдной реальности, используя приемы соединения несоединимого и нарушения логических связей. Принимая во внимание присутствие в поэзии Погорельского и других посланий, где ирония не обнаруживается, можно сделать вывод о том, что ирония не присуща жанру послания вообще, она является художественной задачей автора в данных конкретных произведениях. Рассмотренные приемы, лишь намеченные в ранней поэзии, будут продуктивно использоваться А. Погорельским в дальнейшем, в период зрелого творчества

В настоящей статье представлена попытка оценить качество перевода, установить отношения адекватности и эквивалентности между художественными текстами романа «Бесы» Ф. М. Достоевского на русском и азербайджанском языках. Произведение было написано и издано в 1870–1872 гг., но на азербайджанский язык было переведено только в 2011 г. При сравнительно-сопоставительном анализе оригинала и перевода мы сталкиваемся с некоторыми неточностями и искажениями исконного текста. Художественный текст Достоевского отличается полифонизмом, идейностью, галереей характеров, а также пространственно-временным единством, идиостилем и поэтикой, что важно соблюдать и в переводе на азербайджанский язык. Сопоставляя аналогичные части в исконном и переведенном текстах, автор статьи указывает на некоторые неточности при передаче имен числительных. Эти неточности при переводе приводят к уменьшению или усилению процесса действия романных событий, что в обоих случаях нежелательно. В статье также указывается на порой неверную транслитерацию собственных имен (особенно в ремарках), исторических фактов (в частности, название газеты), что может ввести читателя в заблуждение. Неадекватная передача личных местоимений, указывающих на пол действующих лиц, способствует алогичному восприятию романных событий. Часть обнаруженных несоответствий автор статьи относит к техническим ошибкам и упущению переводчика, а часть — к редакторской невнимательности

Статья посвящена стихотворению Осипа Мандельштама «За гремучую доблесть грядущих веков…» (1931). Предмет исследования — особенности поэтической семантики Мандельштама, рассмотренные на примере слова «трус». В статье показано, что Мандельштам под давлением поэтической традиции собирает воедино все исторически разошедшиеся значения этого слова, актуализирует его этимологию и религиозный контекст и вступает таким образом в разговор о русской истории с поэтами-современниками, также употреблявшими слово «трус» в его исконном значении, — с Александром Блоком, Анной Ахматовой, Максимилианом Волошиным. Попутно комментируются образы, составляющие ближайший поэтический контекст слова «трус», — образ «волка» и «кровавых костей в колесе», определяются литературные источники этих образов — произведения Шарля де Костера, Дмитрия Мережковского, Зинаиды Гиппиус, Константина Случевского. Ставится вопрос о возможности перевода полисемантических элементов стиха на иностранные языки, а также вопрос о необходимости «обратного перевода» поэтического текста на язык породившей его эпохи посредством языкового комментария.

Статья представляет собой комментарий к выражению «задумчиво и кротко» из песни Булата Окуджавы «Заезжий музыкант» (1971). В качестве возможных источников строки предлагаются не опубликованное до сего дня и распространенное в 1960-х годах в машинописных копиях стихотворение Александра Кушнера «В зоологический музей…» (1962) и стихотворение Василия Казанцева «Мы пили с ним у автомата…» (первая публикация — 1964). Первое из них могло привлечь Окуджаву своей потенциальной песенностью (фрагмент его в самом деле прозвучал в песенном исполнении в фильме «Два воскресенья», 1963) и отсутствием чуждого обоим поэтам советского оптимизма; второе — предстающим в городской повседневности образом поэта, сочетанием высокого и низкого. С Кушнером Окуджава тесно дружил; с Казанцевым он участвовал в праздновании Дня поэзии в Новосибирске в 1964 году. Попутно в статье кратко прослеживается литературная судьба этого выражения, встречающегося и у других авторов; некоторые из них обратились к нему уже под влиянием Окуджавы (Владимир Ковенацкий, Вероника Долина и другие). В качестве приложения к статье публикуется (впервые) стихотворение А. Кушнера «Воспоминание» (1984), посвященное Окуджаве

В статье рассматривается язык личных писем царицы Евдокии, первой супруги Петра I, которые включены в печатный текст манифеста 1718 г., имеющего характер юридического документа. В нем описывается поэтапное расследование дела о якобы имевшем место заговоре против царя, в центре которого оказалась Евдокия, к тому времени (с 1698 г.) монахиня Елена. Выбор материала для статьи продиктован интересом автора к эволюции деловых жанров русской канцелярии Петровской эпохи, которая характеризуется не только масштабными государственными реформами, но и коренной перестройкой всей системы деловой коммуникации, обслуживавшей работу молодой Российской империи. Личные письма бывшей царицы, прежде всего адресованные ее возлюбленному, другу детства, офицеру Преображенского полка, Степану Глебову, стали отдельным объектом для исследования по двум причинам. Во-первых, до манифеста 1718 г. не было публичных документов, в которых бы всенародно объявлялись внутренние неприглядные стороны из жизни царской семьи. Любовные письма Евдокии стали достоянием широкой публики: манифест напечатали в две тысячи копий и свободно продавали. Во-вторых, впервые в правовой документ, имевший все признаки канцелярского стиля начала XVII в., вошли любовные письма, создающие яркий стилистический контраст с общим стилем делового текста. Известно к тому же, что в черновой текст манифеста активно вмешивался Петр, правил формулировки, вставлял целые фрагменты, написанные собственноручно. Следовательно, печатный текст документа, подлежавший обязательному обнародованию, был важен для императора именно в таком виде. Манифест выполняет ряд важных прагматических функций в условиях новой Петровской эпохи: помимо очевидной информационной, он обладает назидательной, воздействующей и императивной функциями

В статье рассматриваются две точки зрения на частеречную характеристику термина. Одна из них состоит в том, что термин может быть выражен только существительным или субстантивным словосочетанием, т. е. словосочетанием, в котором синтаксически главным словом выступает существительное. Такая точка зрения основывается, во-первых, на том, что именно существительное обладает широкими семантическими возможностями и способно передать суть терминологических наименований, а во-вторых, на анализе реальных терминологических словарей, в которых входной единицей чаще всего выступает именно существительное. Другая точка зрения состоит в том, что термин может быть выражен далеко не только существительным, и современная лексикографическая практика это подтверждает. Авторы последовательно приводят примеры, подтверждающие, что языковая специфика термина не может быть ограничена его выраженностью только именем существительным. Так, например, прилагательные техногенный, церебральный, ювенальный и др. не являются производными от каких-либо субстантивов, которые теоретически могли бы быть, но пока таких существительных нет ни в словарях, ни в каких-либо соответствующих текстах (ср. техногенный — техногенность* или техногения*, церебральный — церебральность*, церебрал*, ювенальный — ювенальность* или ювенал*). Подобные прилагательные выступают самостоятельными терминами и выражают определенные понятия в соответствующей науке. Таким образом, авторы утверждают, что термин может быть выражен не только существительным, но и прилагательным, и глаголом

В центре внимания автора статьи диалектные слова взяха, взях, взяхарь и даха, дах, дахарь. Тематически статья делится на две части. В первой части речь идет об истории указанных слов и их представлении в лексикографических источниках. В статье обращается внимание на проблему определения слов взяха, взях, взяхарь, которые в областном словаре объясняются в том числе через литературные параллели ‘взяточница’ и ‘взяточник’, что противоречит исконному значению слов и смыслу пословиц. Вместе с тем приходится признать, что для современных носителей русского языка указанные слова в составе паремий осмысляются в значении ‘круговая порука, незаконное обоюдное обогащение’, ‘взяточничество’. В статье рассматриваются различные подходы к решению вопроса о словообразовательной истории указанных слов. Согласно основным версиям, представленным в этимологических словарях и в отдельных исследованиях, элемент х в словах дахарь, взяхарь (и подобных им образованиях) рассматривается как интервокальная вставка. В соответствии с другой словообразовательной реконструкцией в словах выделяются два суффикса: -х- и -арь с аналогичными значениями действующего лица. Во второй части статьи исследуются выразительные возможности слов даха, взяха, взяхарь в поэтическом тексте. В качестве примеров используются фрагменты из произведения «Зангези» Велимира Хлебникова и стихотворение из сборника «Наставки и умудрения» Виктора Коваля.

В статье рассматриваются функциональные и семантические особенности прецедентного феномена в деревню, к тетке, в глушь, в Саратов в русской лингвокультуре при обозначении провинции. Указанная цитата обычно употребляется в сокращенном виде. Дву- и трехкомпонентные трансформированные цитаты преобладают над исходным четырехкомпонентным сочетанием. Изменения структуры прецедентного феномена также могут сопровождаться перестановкой компонентов, заменой и изменением их грамматических характеристик. При любых трансформациях неизменным остается семантический центр глушь, что обусловлено зоной золотого сечения, которое приходится на третий компонент исходного сочетания. Прецедентный феномен и его трансформированные формы активно функционируют в сильных текстовых позициях заголовка, первого и последнего предложения текста или абзаца. В этом случае трехкомпонентные измененные цитаты подвергаются модальным преобразованиям в рамках вариативной интерпретации действительности. А двукомпонентные служат основой для проблемной сегментации, что дает возможность обозначить проблему и задать направление описания ситуации. Семантические особенности прецедентного феномена представлены рядом контекстуально обусловленных значений, а также включением в рамках контекста в оппозицию «столица — провинция». Прецедентный феномен в деревню, к тетке, в глушь, в Саратов используется для создания различных типов языковой игры, в числе которых формирование аналитических образований и контаминация