Статья: ЛЕКСИКА ОХОТНИЧЬЕГО ПРОМЫСЛА В КОМИ ЯЗЫКЕ: ОБОЗНАЧЕНИЯ БОЛОТНО-ЛУГОВОЙ И ПОЛЕВОЙ ДИЧИ (2024)

Рецензия на книгу: Голоса вятской деревни. Сост. З. В. Сметанина, под ред. З. В. Сметаниной. ФГБОУ ВО «Вятский государственный университет», Киров: ООО «Издательство «РадугаПРЕСС», 2024. — 334 с.

В архиве Института лингвистических исследований РАН хранятся рукописные материалы, представляющие собой данные, собранные в ходе диалектологических экспедиций с 1936 по 1947 гг. Сведения были собраны на территории двадцати областей. Бо́льшая часть этих материалов не была учтена ни при составлении «Атласа русских народных говоров к востоку от Москвы» [Аванесов 1957], ни при составлении «Словаря русских народных говоров».

Создание региональных словарей и сегодня остается актуальной задачей отечественной диалектологии. Нивелирование современных русских народных говоров под влиянием литературного языка, ведущее сначала к уходу на периферию языкового сознания народного слова, а затем к его полному забвению, ставит задачу более полного и тщательного описания сводов диалектной лексики, которые были собраны еще в XIX в., но по ряду причин не были введены в научный обиход. Таким ценным источником являются материалы рукописного архива ИЛИ РАН.

В статье подводятся некоторые результаты работы, которую ведут сотрудники ИЛИ РАН по описанию части рукописного архива ИЛИ РАН, а именно лексикографическому описанию говоров Ленинградской области (1936–1947 гг.). На сегодняшний день лексика Ленинградской области не представлена в отдельном лексикографическом проекте, она частично нашла отражение в СРНГ, а также в словарях, посвященных описанию севернорусских говоров, — Новгородском областном словаре [НОС], Словаре говоров Карелии и сопредельных областей [СРГК]. Архивные материалы дополняют уже имеющиеся сведения о говорах изучаемого региона. Так, можно указать лексемы (сыпуга, копань, вязия), которые не зафиксированы СРНГ. В некоторых случаях архивные материалы позволяют уточнить год первой фиксации (помога, пирожный горшок) либо расширить ареал распространения уже зафиксированной словарями диалектной единицы (таракать, задворёнка).

Статья представляет собой анализ фразеологической части словника «Словаря вологодских говоров» с целью продемонстрировать, что некоторые вологодские фразеологизмы не привлекли внимания составителей словаря, но могут быть обнаружены в иллюстративном материале словарных статей. Эти потерянные фразеологизмы имеют полное право на лексикографическое отражение, поскольку они находят прямые параллели с фразеологическими единицами: 1) имеющимися в литературном языке, 2) разработанными в этом же словаре, 3) представленными в других диалектных словарях. Предлагается перечень вологодских фразеологизмов для потенциального расширения словника «Словаря вологодских говоров».

В статье исследуются антропонимы коренных малочисленных народов Севера и Арктики в сравнительно-сопоставительном плане. Автор изучает происхождение и бытование личных имен, фамилий, прозвищ в языках различных типов северных народов: алтайских (эвенки, долганы), уральских (энцы) и палеоазиатских (коряки) в неразрывной связи с их этнической культурой. В сравнительном плане привлекаются антропонимы других северных этносов: нанайцев, удэгейцев.

Материалом статьи послужили наблюдения автора, беседы со студентами и преподавателями Института народов Севера РГПУ им. А. И. Герцена — носителями родных языков и этнических культур, а также опубликованные труды по ономастике известных отечественных ученых (тунгусо-маньчжуроведов, тюркологов, уралистов, палеоазиатоведов) и другие источники: словари, монографии, статьи, учебные пособия по языку, этнографии и фольклору народов Севера и русского населения Сибири и Арктики. Автор приходит к выводам, что имена, фамилии и прозвища народов Севера отличаются большим многообразием, а их происхождение и бытование связаны с особенностями материальной и духовной культуры этносов. Среди экстралингвистических факторов, повлиявших на особенности имянаречения, одним из основных явилось контактирование коренных жителей с русским населением региона, а также древние этнокультурные и языковые контакты КМНССиДВ. Выявлены наиболее употребительные словообразовательные и словоизменительные суффиксы, участвующие в образовании имен; в заимствованных словах обнаруживаются прежде всего фонетические и лексические различия.

В статье рассмотрено употребление понятия «хутор» в контексте истории ингерманландских финнов. Работа основана на полевых материалах и наблюдениях автора. Рассмотрено происхождение слова и понятия «хутор» и его употребление в диалектном финском языке. Проведены сопоставления со словами финского языка, соответствующими понятию «хутор». Обозначены временные рамки появления хуторов и термина «хутор» у ингерманландских финнов. Установлено заимствование понятия «хутор» в диалектный финский язык из русского. Показано происхождение устойчивого словосочетания «финские хутора» в рамках «этнического мышления». Автор приходит к выводу, что понятие о «финских хуторах» представляет собой стереотип, возникший и распространившийся в русской этнической среде.

В данной работе проанализированы названия заветных праздников в русских народных говорах и выявлены существенные признаки этого понятия в диалектной языковой картине мира.

В основу номинации заветных праздников в русских народных говорах положены следующие признаки этого понятия: функциональный признак, отражающий причину появления праздников (завет/обет Богу или святым), основные обрядовые действия (церковная служба, коллективная молитва, крестный ход; коллективная трапеза и угощение — пир-жертва, обязательным составляющим которого было пиво (канун), его варили сельской общиной вскладчину), общинный (мирской) характер праздника (на соборности праздника основана коллективная магия).

Работа посвящена семантическому анализу диалектных устойчивых словосочетаний с компонентом чёрт. В данной статье представлены результаты первого этапа исследования: выявлены и объединены в отдельные фразеогруппы устойчивые словосочетания, в значениях которых закреплены народные представления о месте черта в иерархии демонологических персонажей, его внешнем виде, месте обитания и образе действия. Материалом для данной работы послужили данные диалектных словарей XIX — XX вв., картотек ССРЛЯ и СРНГ. Классификация устойчивых сочетаний, выявленных по ключевому мифониму (наименованию мифологического образа), проведена по принадлежности к мотивирующей мифологеме и ведущему мотивировочному признаку, закрепленному за образом черта. Выявление ключевых мифонимов, мотивирующих мифологем, доминантных мотивировочных признаков позволило прояснить исходное значение устойчивых выражений с утраченной внутренней формой, а также объяснить появление новых словосочетаний с изменением ключевых словоформ, перестановкой компонентов и новой переносной семантикой. Автор приходит к выводу, что самые частотные и имеющие диалектные варианты устойчивые словосочетания (сравнения, фразеологизмы и паремические единицы) отражают наиболее востребованные культурные константы в составе народных мифологических представлений. Проведенное описание устойчивых словосочетаний в составе фразеосемантических групп позволяет объединить паремические единицы, типовые выражения, фраземы и фразеологические обороты с прозрачной внутренней формой и словосочетания, подвергшиеся структурным изменениям и обладающие вторичной переносной семантикой, что имеет большое значение для диалектной лексикографии.

В статье описываются наименования пресноводных рыб (окунь, плотва, пескарь, щука (щурёнок), налим, карп), являющихся важнейшим объектом промысла и продуктом питания жителей Севера (Севера Европейской части России, Пермской, Свердловской областей и северных районов Удмуртии). Наименования анализируемых рыб, собранных диалектологическими экспедициями в указанных регионах, имеются в картотеке ЛАРНГ (КЛАРНГ) и представлены в 9-ти картах 2 тома ЛАРНГ «Животный мир» (2022), что послужило основным материалом исследования; также привлекаются различные словари и научные работы. Описываются диалектные наименования указанных рыб в зависимости от региона, приводится этимология названий, анализируются способы образования названий указанных рыб. Автор приходит к выводам о том, что синонимические и метафорические названия рыб отличаются большим разнообразием. В наименованиях рыб нашли отражение особенности жизни рыб (среда обитания, поведение, время нереста и т. д.), а также возникшие у жителей регионов ассоциации (зрительные, осязательные и др.) и отношение к той или иной рыбе (от нейтрального или пренебрежительного, шутливого до грубого и/или уважительного и даже мистически-религиозного).

Статья посвящена этимологии русских диалектных лексем шох, шо́ха, шоха́, шаха́, ша́ха ‘навес; сарай; столб; укладка соломы, льна’, ша́хи, шахи́ ‘палки для подпорки стога с боков’, ‘колья с развилкой на конце, служащие в основном для сушки невода’, ‘шесты для установки рыболовных сетей’ и ша́ки, шаки́ ‘плечи; верхняя часть спины’. В них выделяется корень шох-/шах-/шак-, который восходит к основе сох- в лексеме соха́ ‘палка, жердь; подпорка’. Предполагается, что в дериватах последней (сошни́к, со́шка) первый согласный звук изменился в ш в результате ассимиляции, что привело к появлению таких форм, как шошни́к, шо́шка. От них вследствие действия обратного словообразования возникли ложные производящие шо́ха, шоха́ и далее — шаха́, ша́ха. Что касается семантики, то соха́, помимо палок и жердей, называет еще и постройки и их части — такие же, какие обозначают шо́ха, шоха́, шаха́, ша́ха: ср. соха́ ‘навес на столбах для хранения снопов соломы, сена и т. п.’. С другой стороны, шо́ха, шоха́, шаха́, ша́ха служат наименованиями не только навесов и сараев, но и палок и жердей: ср. шо́ха ‘жердь с сучками, вокруг которой мечут стог, если сено не просохло’, шоха́ ‘сухие деревья’, ша́хи, шахи́ ‘палки для подпорки стога с боков’ и др. Данная версия подтверждается и лингвогеографическими сведениями: шо́ха, шоха́, шаха́, ша́ха концентрируются в южной части севернорусского наречия, в западной части среднерусских говоров и южнорусского наречия, а также на востоке Белоруссии, что опровергает существующие гипотезы об их финно-угорском или тюркском источнике. Формы со значением ‘палки, жерди’, такие как ша́хи, шахи́, фиксируются внутри ареала лексем шо́ха, шоха́, шаха́, ша́ха ‘навес; сарай’, что свидетельствует об их родстве, вопреки мнению некоторых исследователей. Для слова ша́ки, шаки́ ‘плечи; верхняя часть спины’, которое используется для описания переноски ребенка на спине, определяется новая внутренняя форма — на основе значения ‘конструкция из жердей, на которую что-либо навешивают, наваливают’, которая свойственна лексемам шо́ха ‘жердь с сучками, вокруг которой мечут стог, если сено не просохло’ и шахыри́ ‘устройство из палок или жердей для сушки клевера или льна’. В ша́ки, шаки́ таким каркасом, основой выступает согнутое в пояснице тело человека, на котором висит ребенок, когда его несут.

В статье представлена попытка анализа хантыйских фразеологических единиц с компонентом-числительным. В качестве эмпирической базы для данного исследования были использованы хантыйские фразеологические единицы, собранные в ходе экспедиций в Шурышкарском и Приуральском районах в период с 2016 по 2022 гг. На данный момент картотека автора насчитывает более 900 фразеологических единиц на шурышкарском диалекте хантыйского языка. В данной работе был проведен анализ более 60 фразеологических единиц с компонентом-числительным. Отмечается, что числительные в хантыйских диалектах имеют специфическое общее смысловое наполнение и образуют фронтальную и закрытую систему. В предложении числительные выступают в качестве приименных атрибутов и образуют с существительным своеобразный тип нумеральных сочетаний. Отличительной особенностью подобных словосочетаний в хантыйском языке является то, что определяемое имя после числительного ставится в единственном числе, а числительное примыкает к имени. В результате проведенного исследования был сделан вывод о продуктивности некоторых числительных как компонента фразеологических единиц. Из проанализированных данных было выявлено, что наиболее частотными являются числительные один, два, сто.

предлагаемой статье автор анализирует лексические материалы на вепсском языке, содержащиеся в записных книжках пастора Якоба Фельмана (1795–1875) и изданные в 1920 г. ежегоднике Финно-угорского общества в Хельсинки. Я. Фельман записывал отдельные вепсские слова, а также составлял сравнительные таблицы саамских, карельских и вепсских слов, относящихся к разным диалектам и говорам. Всего в его записях представлено 197 вепсских лексем. В данной работе автор проводит их диалектологический анализ с целью выяснения диалектной принадлежности информантов Я. Фельмана. Фонетические и морфологические особенности слов позволяют предположить следующее: у Фельмана не было информантов из числа носителей южного диалекта; напротив, подавляющее большинство слов записано им от представителей средневепсского диалекта; часть слов, скорее всего, записана не от вепсов, а от карел.

В статье рассматриваются вепсские имена существительные и имена прилагательные, описывающие некоторые свойства и виды почв: мерзлота почвы сезонная, комковатость почвы (наличие почвенных агрегатов, не имеющих граней и острых ребер), песчаные пустынные почвы, глинистые почвы, жидкую или полужидкую смесь воды и различных видов почвы (грязь), плодородие и неплодородие почвы. Проводится этимологический и морфологический анализ лексики прибалтийско-финского, уральского и русского происхождения.

Данная работа является продолжением анализа взаимоотношения исконной и субстратной и заимствованной лексики в контексте возможностей лексики. В работе представлен анализ предшествующих трудов, в которых рассматривался ареал белозерских и бежецких говоров с точки зрения выделения диалектных группировок Материалом для статьи послужили данные ПЛГО, а также книг автора, в которых широко представлена лексика говоров анализируемого региона: АСЗЛ, РДЭС. Отмечается, что лексическое своеобразие говора определяют не только элементы архаики или инновации лексической системы, но и влияние иноязычных лексических систем. Данные, полученные в ходе полевого обследования белозерских и бежецких говоров, подтверждают их неоднородность и возможности для дифференциации. Можно выделить единицы, которые восходят к вепсско-карельскому пласту. Выделяются слова, отмечаемые только в говорах вокруг Белого озера. Часть лексики финно-угорского происхождения Белозерья образует единый ареал, обусловленный общностью происхождения, с ЛадогоТихвинскими говорами, а также говорами Обонежья и Беломорья. В говорах по течению реки Мологи неисконная лексика представлена остаточными прибалтийско-финскими реликтами, тогда как говоры западных районов Ярославской области представляют собой маргинальный ареал, обусловленный влиянием карельского диалекта в Тверской области (тверских карел), либо субстрата ярославских карел. Намечается трехчленная оппозиция — говоры вокруг Белого озера, говоры по реке Мологе и говоры между рекой Мологой и Белым озером, что выясняется при детальном исследовании.

Статья нацелена на решение двух главных задач. Сначала делается попытка кратко обрисовать основные вехи ранней истории ландшафтного термина пáвна (пáуна) ‘покрытая травою топкая местность; низменное сенокосное место; лужа; лесная поляна’, который изредка встречается в говорах Русского Севера. Давно известно, что источником этого слова является прибалтийско-финская терминология с основой paun-, которая несет приблизительно такие же ландшафтные значения. Автор приходит к выводу, что сев.-рус. пáвна (пáуна) было усвоено русским населением в период новгородской колонизации бассейнов рек Онеги и Северной Двины. Хронология русского усвоения термина — не ранее XII–XIII вв., когда нижние течения указанных крупных рек стали заселяться и средневековыми новгородцами, и северными карелами. Вторая часть статьи посвящена истокам появления заимствованной ландшафтной терминологии paun- в прибалтийско-финских языках. Автор приводит аргументы против версии возведения ее к рус. багнó ‘болото’ и выдвигает «балтскую» гипотезу, согласно которой источником для приб.-фин. paun- является лит. piaunė̃ (piaunỹs)‘топкое болото, где весной и осенью стоит вода; сенокосная поляна; ложбина; ручей, текущий через луг; и др.’. Обосновывается, что прибалтийские финны усвоили данный исконно балтский термин, вероятно, на территории современной Латвии не позднее середины I тысячелетия н. э. Впоследствии балтский термин, воспринятый прибалтийско-финским населением в модифицированной форме paun-, распространился с территории Латвии и Эстонии на юг Финляндии, откуда проник далее на восток — в карельские диалекты, из которых был усвоен севернорусским населением.

Статья посвящена происхождению ряда русских диалектных слов. В «Этимологическом словаре русского языка» М. Фасмера бόльшая часть этого материала отсутствует или объясняется иначе. Изучение диалектной лексики остается одной из наиболее актуальных проблем этимологии. Предлагаемые лекcикологичеcкие этюды возникли по преимуществу при подготовке 19 и 20 выпусков «Руccкого этимологичеcкого cловаря» [РЭC], в которых рассматривается лексика на и-: úвер, игáрма, иж, úкра, úндала, ирéнь, úрты, исмён, úча. Статья способствует лучшей проработке этого лексического материала и на отдельных примерах раскрывает его специфику. Кроме того, в нее включены несколько слов, почерпнутых в предшествующих выпусках РЭС, а именно те, которые существенны для решения некоторых этимологических дилемм или представляют интерес в иных отношениях (зверстá, зерёда). Рассмотрение слов взвод и звóдень содержит отклонение предложенного в РЭС неверного объяснения указанных слов.