Публикации автора

В статье рассматриваются русские диалектные лексические единицы, имеющие исконное происхождение, которые были записаны сотрудниками Топонимической экспедиции Уральского университета в 2021 г. в селах Терского берега Белого моря. Эти слова либо не фиксировались (и, соответственно, не этимологизировались) прежде, либо отмечались, но при полевом сборе удалось найти нюансы, важные с точки зрения исторической лексикологии, мотивологии и этимологии. Наиболее подробно анализируются слова: 1) куúм, куúмчик ‘пирушка вскладчину’, которое трактуется как образование на основе корня праслав. глагола *jьmǫ, *jęti ‘брать, собирать’ с экспрессивным префиксом ku-; 2) клёкодуй ‘здоровый крепкий мужчина’, возводимое к праслав. *klek-, в гнезде которого представлены слова со значением ‘жизненные силы’, а также обозначения различных концентрированных жидкостей; 3) ýжма ‘небольшая протока между озерами’, объясняемое как дериват глагола жать; 4) *пафи в составе выражения спать (дрыхнуть) без пафéй ‘крепко спать’, для которого предлагается несколько решений, в том числе понимание этого слова как подражания звукам, издаваемым во сне. Менее подробно анализируются слова лук ‘сенокосный участок на одного хозяина’, огнúво ‘нерасправленное (сложенное) крыло птицы’, бранúца ‘место на берегу (на тоне), откуда убраны камни, чтоб пристать лодке’, воронýха ‘быстрое течение в реке (как правило на пороге)’ и воронéц ‘перекат на реке’, лéгорно, лéгурно ‘удобно; легко, не связано с тяжелыми последствиями

В статье рассматривается происхождение и функционирование слова супúр и его вариантов (супúрчик, супéрик и др.) со значением ‘перстень, колечко со вставкой из камня или стекла’. Эти слова прежде (в 2009 г.) уже подробно изучались И. Г. Добродомовым на страницах «Вопросов языкознания», где были представлены случаи их употребления (в основном в художественной литературе) и сделаны выводы о заимствованной природе этих слов — их происхождении от фр. soupir ‘вздох’ с актуализацией идеи кольца как памятного подарка. Авторы настоящей работы полагают, что этой версии недостает семантических и социолингвистических оснований, и, присовокупляя к уже имеющимся данным об использовании этих слов обширные диалектные материалы с широкой географией, предлагают версию об их исконном происхождении в рамках гнезда с корнями пир- / пер- / пор- (дериватов праслав. *perti, *pьrǫ). Таким образом, по мнению авторов, во внутренней форме этих слов отражен признак «запертости» камня в кольце, его закрепленности в нем, — существенный признак для подобных ювелирных изделий

В статье рассматривается слово втóра (графический вариант фто́ра) ‘неприятность, несчастье, беда, напасть’, ‘нечто, вызывающее удивление; чудо, диковина’, ‘чушь, ерунда, вздор’. Слово широко распространено в севернорусском наречии и дочерних говорах Урала, Сибири и Дальнего Востока; словарями XVIII и XIX вв. трактуется как просторечное. Относительно происхождения лексемы высказывались две версии: согласно заимствованной версии, слово возводится к греч. φθορά ‘гибель’; согласно исконной, перед нами образование от втор- ‘второй’. При этом большинство исследователей настаивают на заимствованном происхождении слова. Автор статьи показывает, что заимствованная версия содержит существенный изъян: неясность путей заимствования греческого слова, проникновения грецизма в диалекты без опосредующих звеньев; лексема *фтора (втора) греческого происхождения отсутствует во всех известных исторических словарях русского языка, в большом корпусе источников с древнерусскими и старорусскими текстами разных жанров и направленности, в словарях арго и проч. Автор поддерживает исконную версию, по которой втора — субстантивированная форма порядкового числительного второй; значение этимона связано с негативной символикой повтора. Выдвигаются аргументы словообразовательного характера, а также семантические доказательства (внутригнездовые смысловые поддержки)

В статье на материале русской культурно-языковой традиции анализируется явление, при котором тот или иной мифологический персонаж ранее не существовал в системе верований, а был порожден языковым знаком или фрагментом текста. По своей природе имена изучаемых персонажей восходят к вербальным знакам двух типов: 1) имена персонажей, образованные от узуальных единиц лексической системы — нарицательных слов (роди́мчик ‘припадок, сопровождающийся судорогами и потерей сознания’ > персонаж Ро́дька) или имен собственных (лес Хéмерово в Архангельской области, топоним > леший Хéмеровский); 2) имена персонажей, имеющие текстовую природу, — это конструкции, синтагмы, которые существуют как взаимосвязанное целое только в составе «материнского» текста, а затем «мигрируют» за его пределы (Лель, И́лия < песенные припевы алё-ле, ай люли). Для возникновения нового персонажа требуется два стимула — собственно языковой (наличие имени, которое «ищет» себе план содержания) и культурный (семиотически насыщенный контекст: ситуация, связанная с опасностью, запретом, предзнаменованием, агрессией, магическими практиками). Комбинация этих стимулов встречается нередко, поэтому мифологическому номинативному фонду практически гарантировано постоянное обновление. Авторы показывают, что творение персонажей на основе языковых стимулов в рамках кабинетной мифологии реализует те же механизмы, что и в рамках «простонародной» традиции.

Статья основана на полевых материалах Топонимической экспедиции Уральского университета, работавшей в 2023 и 2024 гг. в поморской зоне Беломорского района Республики Карелия. Изучаются коллективные прозвища (обливáнцы ‘жители с. Сухое’, лесовикú-безмéдники ‘жители деревень и сел, находящихся в юго-восточной части Беломорского района в окружении лесов и болот, - Ендогуба, Воренжа, Сумостров, Пертозеро, Пулозеро’), фразеологизм с оттопонимическим прилагательным (лицо / с лица / на лицо как выговская горячая медь ‘о раскрасневшемся человеке’), близкие к прозвищам обозначения территориальных коллективов людей с локативной семантикой (поозё́ра - помóры - лесовикú); к анализу привлекаются также многочисленные сопутствующие факты ономастики и апеллятивной лексики (например, названия скитов, образованные от озерных гидронимов; выражение полугру́дый хилозё́р, содержащее в своем составе квазикатойконим хилозё́р). Анализируемые факты интерпретируются автором как неявные (косвенные) маркеры старообрядчества, сыгравшего большую роль в формировании историко-культурной ситуации в регионе. Так, прозвище обливанцы мотивировано приписываемой жителям с. Сухое приверженностью обливательному крещению, которое негативно оценивается старообрядцами. Выражение лицо как выговская горячая медь отсылает к практике изготовления меднолитых икон, распространенной у насельников Выговской обители. Триада помóры - поозё́ра - лесовикú не только носит таксономический характер (описывая места проживания населения), но и содержит скрытую оценочную оппозитивность: жители морского побережья экономически и конфессионально противопоставляются ушедшим в леса и на озера старообрядцам. Помимо реконструкции семантики наименований, автор выявляет отраженную в них точку зрения номинаторов.