Публикации автора

Данная исследовательская статья представляет собой масштабный теоретический анализ эволюции концепции «эффекта реальности» в искусстве - от ее классического формулирования Роланом Бартом в рамках структуралистской парадигмы до современных художественных практик, радикально порывающих с парадигмой репрезентации. Исходный тезис Барта, согласно которому реалистический эффект достигается сугубо семиотическими средствами, а именно за счет введения в повествование избыточных, нефункциональных деталей (таких как барометр на стене у Флобера), служащих знаком, указывающим на «реальное», рассматривается как фундаментальный, но исчерпавший свой объяснительный потенциал в условиях современного художественного ландшафта. Статья последовательно аргументирует, что интеллектуальный и художественный сдвиг, вызванный развитием постструктуралистской мысли, спекулятивного реализма, объектно-ориентированной онтологии (ООО) и новых материализмов, кардинально сместил эпистемологический фокус. Ключевой вопрос трансформировался с «как мы репрезентируем реальное?» на «какие именно реальности мы сотворяем и в какие отношения с нечеловеческими акторами мы вступаем?». В этой новой онтологической парадигме искусство оперирует уже не знаками и символами, а целыми режимами достоверности и материальными присутствиями, активно производя новые онтологии, а не пассивно отражая предзаданную реальность. В результате классический семиотический инструментарий Барта оказывается принципиально неадекватен для описания и анализа художественных практик, в которых реальное не обозначается опосредованно через знак, а манифестируется через прямое материальное присутствие (животное на сцене, тающий лед, физическая усталость и пот тела актера) или конституируется в режиме реального времени в процессе перформативного или кибернетического взаимодействия со зрителем. В качестве методологического решения данной проблемы предлагается разработка и апробация новой синтетической аналитической модели «Жест - Реальное - Четвероякий объект» (ЖРЧО), призванной предоставить недостающий комплексный онтологический инструментарий. Эта многоуровневая модель интегрирует три ключевых и взаимодополняющих теоретических подхода: во-первых, теорию жестов Вилема Флюссера, где жест понимается как фундаментальный акт свободы, направленный на производство смысла и реальности через столкновение с сопротивлением материала; во-вторых, концепцию Реального Жака Лакана, трактуемую как травматическое ядро, радикально сопротивляющееся полной символизации и интеграции в символический порядок; и, в-третьих, аппарат объектно-ориентированной онтологии (ООО) Грэма Хармана, предоставляющий строгий понятийный инструментарий для описания произведения искусства как «четвероякого объекта», расколотого на свои реальные (непознаваемые) и чувственные (данные в опыте) компоненты. Продуктивность и аналитическая сила модели ЖРЧО демонстрируется через ее применение и детальный разбор пяти репрезентативных и наглядных кейсов из современного искусства, каждый из которых артикулирует уникальный и distinct тип производимого «эффекта реальности»: эффект соприсутствия иного актора (Ромео Кастеллуччи, «Tragedia Endogonidia»), эффект процессуальности и длительности (Кристиан Люпа, «Фабрика»), эффект материальности и пределов тела (Борис Шармац, «50 ans de danse»), эффект материальности вещества и среды (Сергей Шутов, «Пыль мозга») и, наконец, эффект кибернетического взаимодействия и обратной связи (Random International, «Rain Room»). Итоговый вывод статьи заключается в том, что современное искусство окончательно утвердилось в своей новой ключевой роли - роли лаборатории по активному производству миров, а не их репрезентации. «Эффекты реальностей» понимаются теперь не как миметические или риторические приемы в рамках знаковой системы, а как полноценные учредительные акты, порождающие множественные, ситуативные, хрупкие и гибридные онтологии через сложное сотворчество и взаимодействие человеческих и нечеловеческих акторов (животных, стихий, веществ, машин, алгоритмов). Предложенная синтетическая модель ЖРЧО предлагается автором как эффективный и мощный аналитический инструмент для картографирования этого нового сложного онтологического ландшафта и анализа механизмов производства реальности в актуальном искусстве.

В условиях тотальной цифровизации и гиперсвязности повседневный опыт характеризуется парадоксом: беспрецедентный доступ к информации и коммуникации основан на принципиальной непрозрачности обеспечивающих их инфраструктур. Осмысление этого кризиса требует новых философских метафор, способных концептуализировать ускользание и разрыв. Цель работы — проследить процессы конептуализации феномена городского люка в качестве одной из ключевых метафор современности. В задачи исследования входило: 1. Уточнить феномен люка в контексте пространственных теорий (П. Слотердайк) и акторно-сетевого подхода (Б. Латур). 2. Проанализировать люк как «пятно Реального» в психоаналитической оптике Ж. Лакана. 3. Интерпретировать люк как «объект-в-себе» в рамках объектно-ориентированной онтологии Г. Хармана. 4. Проследить репрезентацию люка и его нематериальных аналогов в современном искусстве и хореографии. 5. Рассмотреть политико-экономическое измерение люка через призму марксизма и спекулятивной эстетики. Материалами исследования выступает городской люк как феномен, рассмотренный как семиотический и философский объект, а также его репрезентации в современном искусстве, хореографии (Саша Вальц, Мурад Мерзуки) и кинематографе. Применяются методы философской топологии, сравнительного анализа, концептуальный аппарат ООО, АСТ, психоанализа и дискурс-анализа. В результате исследования люк концептуализирован как универсальная метафора ускользания и «не-интерфейс», раскрывающая онтологический разрыв между человеческим миром опыта (Umwelt) и скрытым миром нечеловеческих акторов (инфраструктур, данных, сетей). Эвристическая сила этой метафоры заключается не в указании на скрытую информацию, а в маркировке самого факта онтологической несоизмеримости. Власть в современном мире осуществляется не через доступ к информации «под люком», но через контроль над границами между несоизмеримыми реальностями. Выводы. Люк нарушает логику сфер, являясь шлюзом в мир сетей. Он представляет собой травматическую дыру в символическом порядке города. Как объект, он радикально ускользает от любых своих манифестаций. Люк-монета выступает знаком символической власти, фиксирующим отношения присвоения инфраструктуры. В искусстве люк и его аналоги метафоризируют непрозрачные силовые поля, деформирующие тело и сознание.

Пьеса Евгения Шварца «Кукольный город» (1938) занимает особое место в наследии одного из крупнейших советских детских писателей и драматургов. Будучи предназначена для кукольного театра и отличаясь предельным разнообразием как персонажей, так и амплуа, она продолжает эстетику экспрессионизма и с трудом поддается однозначному воплощению на игрушечной сцене. Актуальность статьи состоит в определении места этой пьесы в освоении темы кукол отечественной литературой. Новизна статьи заключается в том, что впервые эта пьеса рассмотрена в контексте философских поисков эпохи, а именно, стремления выработать непротиворечивое понятие о бытии, которое можно распространить и на живое, и на искусственное тело. Пьеса Евгения Шварца не относится к типу «театр в театре», несмотря на то, что куклы в ней играют в куклы, напротив, она перекликается с тогдашней социальной реальностью. К пьесе оказывается применим аппарат изучения античного диалогического экфрасиса, пьеса сопоставляется с другими вариантами кукольных городов от древности до наших дней, а также с пьесой-сказкой Евгения Шварца «Сказка о потерянном времени» (1940), изначально предназначенной для кукольного театра и тоже представляющей кукольный город. Экзистенциальные и утопические мотивы в этой сказке оказываются еще сильнее, тогда как «Кукольный город» оказывается необходимой связкой между авангардным пересмотром привычного статуса тела и привычных социальных отношений и экзистенциальными поисками в мировой философии.

Восприятие феномена рассматривается как грань автокоммуникации, голос совести, связанный с постоянным осознанием и последующим стыдом. Современная феноменологическая философия с обращением к литературной импликации совести приоткрывает внутренние ресурсы опыта переживаний индивида. В статье предложено прочтение учения Гегеля о совести в «Феноменологии духа» не только в качестве диалектического, но и медиаэстетического феномена. Философия Гегеля автокоммуникативна по своей сути: он не столько навязывает правила построения философии как романа, сколько ждет, что прежняя философия с ее категориальным аппаратом сложится в его собственном труде как диалектика. Традиция автокоммуникативного рассмотрения опыта проживания наблюдалась до Гегеля у М. Монтеня и Г. Лейбница, как учение о социальном наречии и рефлексии. Фридрих Киттлер указал на преимущество Гегеля как мыслителя вследствие имеющегося у него опыта системной комбинаторики. Введенное Гегелем в «Феноменологии духа» понятие «среды» рассматривает познание через комбинаторику хитрости, через невольную гносеологическую нечистую совесть. Среда — это и есть жизнь, которая позволяет увидеть изменчивость вещей не как общий процесс, а как некоторую механику различия, диалектически устанавливающую индивидуальность. Медиум выступает как посредник и ситуация членения. Однако Гегель отрицает медийность совести. Она — не среда, которая удерживает сущности, сколько абсолютная самость, уничтожающая моральные субстанции примера и долга. Дух оказывается соответствием авторского замысла. Наблюдая за совестливыми или постыдными поступками героев романа, читатель самостоятельно организовывает собственную субъективность.

Немецкий теоретик медиа Дитмар Кампер соединил подходы Лакана и Лейбница, критикуя симулятивность и насилие образов. Цифровая симуляция для него означает исчерпание возможностей воображения и полагания Другого, так что реальность сможет только предъявлять себя и тем самым навязывать все новые картины мира. Но мысль Кампера не подразумевает неразличимости в цифровом мире: возможны техники взгляда, которые не могут быть исчерпаны как готовая образность. Исходя из этого, можно уточнить специфику изображений, созданных искусственным интеллектом. Это изображения не столько комбинирующие, сколько предъявляющие особую технику взгляда внутри уже начавшейся коммуникации. Если понимать создание таких изображений как диалог, то тогда эти изображения будут не только эвристически целесообразны, но и вдохновенны.

Фильм Й. Лантимоса «Бедные-несчастные» соединяет в себе триллер о безумном ученом и комедию подмен в духе паллиаты. Доказывается, что помимо общей эстетики биопанка, сборка фильма впервые у этого режиссера осуществляется благодаря внедрению принципа реткона (retroactivecontinuity). На каждом новом повороте сюжета мы встречаем фигуральное мышление, варьирующее учение психоанализа об отложенном эффекте (Nachträglichkeit) травмы. Комические мотивы встроены в ситуацию подмененного сознания, когда море осознается как замкнутое, а дом – как разомкнутое пространство. Телесность героини в парижских эпизодах и оказывается наиболее универсальной фигурой ее бытия, она уже научилась замыкать и размыкать собственное тело, благодаря чему и может перезапустить все сюжеты, осуществив ретроактивность самого своего бытия. Героиня выступает как идеальный магический гость, реорганизующий в том числе посмертное существование своего создателя. Лантимос создает новый тип триллера как философии гостеприимства, раскрываемой через ретроактивное использование комедийных приемов.

Статья Льва Шестова «Творчество из ничего» актуальна как антропологический опыт: философ рассматривает как возможна творческая самореализация, всякий раз указывающая на отсутствие оснований творчества. Творчество оказывается формой рефлексии над первичной ситуацией искусства ради искусства: социальный пафос Чехова только тогда становится радикальным, когда возвращается к этой первичной ситуации. Поэтому Чехов читается Шестовым двояко: в ключе экзистенциальной философии, где сама ситуация выброшенности в мир оказывается первичным мотивом и условием творчества, горизонтом всех условностей, и в ключе иронии, где сами предпосылки творчества подвергаются остранению. Метод Шестова позволяет нам ввести термин «полифония-2» для творчества Чехова для отличения ее от «полифонии-1» Достоевского. Леонид Хейфец в своей телеверсии пьесы «Вишневый сад» (1976) попытался воссоединить экзистенциальную ситуацию и иронию, но уже внутри перформативного усилия, которое и должно показать переход от идеалов советской интеллигенции 1960-х гг. к разочарованиям 1970-х. Проникновение русского в советское в фильме Чехова - это проникновение дискурсивности в перформативность: Хейфец воспринимает Чехова не как создателя неоднозначных диалогов, но как мастера дискурсивных высказываний. В этом он продолжает Льва Шестова, но отказывается от его надысторического парадоксализма, создавая своеобразный культ истории прошлого. Такой анализ наследия Чехова в двойной призме позволяет уточнить как особенности пассеизма, культа благородного прошлого, у советской интеллигенции, так и перформативный потенциал всего творчества Чехова, не только драматического, который может быть востребован и в наши дни.

В статье рассматривается судьба одного из самых узнаваемых и тиражируемых образов мирового искусства в современной культуре. Доказывается, что в лучших достижениях современной культуры этот образ становится не символическим, а конструктивным: он созидает новые формы понимания женственности, хрупкости и смелости. При этом новые медиа, такие как авторский кинематограф и инсталляция, играют не только с миром Вермеера, но и миром современного восприятия искусства: эпизодичностью, туристической оптикой и инерцией школьного подхода. Такая двойная игра позволяет акцентировать самостоятельность женщин в современном мире и раскрыть главный аспект сюжетов Вермеера, который обычно трудно эксплицировать при рассмотрении отдельных картин: соединение сценичности и духа раннего капитализма. Таким образом, можно говорить о ризоматической двойной игре образов как главном способе реконструировать социальные контексты творчества Вермеера в современном искусстве.

Рассматриваются две волны рецепции экстатического суфизма в западной культуре: романтизм сказок Вильгельма Гауфа и герменевтика Поля Рикёра. Гауф актуализировал аллегорико-символический метод суфизма, восходящий к неоплатонической картине времени и вечности, поняв идентичность не как данность, а как задание. Тогда экстаз оказывается открытием эффектов языка, который и созидает первичную систему различий. Рикёр выступил как философ языка, для которого различия погружены в нарратив, ведущий от созерцания к действию. Механизм экстаза тогда - механизм ускоренного перехода к действию; аллегорическое в системе Рикёра принадлежит характеру, а символическое - соотнесению с Другим. Тогда экстаз работает уже не с временем вообще, а с различением прошлого и будущего, что и может стать ключом к современной рецепции не только суфизма, но и исихазма и других мистических систем.

В статье рассматривается связь проблематики экзистенциальной философии с опытом велосипедиста. В ходе исследования историко-философское изучение вопроса дополнено критическим анализом феноменологии повседневности и рассмотрением тела человека на велосипеде как сложного агрегата со своим катастрофическим риском. Велосипед способствовал смещению проблематики философии от изучения соотношения потенциального и актуального, или же от позитивистского исследования природных сил, к рассмотрению бытия как ряда проблемных ситуаций. Велосипед по-новому сопрягает обитаемые и необитаемые пространства, что позволяет продуктивно сблизить деконструкцию как учение о ризоматичности пространственного опыта и новые онтологии, указывающие на познаваемость только обитаемых пространств, когда вещи понимаются как обитатели пространств, внутри концепции Хайдеггера.

Книга Владимира Солоухина «Третья охота» - самый известный на русском языке очерк, популяризующий сбор грибов. В статье реконструируется контекст возникновения этой книги: внимание к способам именования грибов и появление ризоматических концепций культуры. Анализ образов и мотивов этой книги показывает, что Солоухин мыслил сбор грибов не просто как увлечение, а как спортивное воспитание телесных навыков и одновременно медитативную практику, объединяющую прошлое и настоящее. В этой книге увлечение сбором грибов оказывается поводом для соединения решительности характера и внимания к обычаям предков как содержащих в себе потенциально научный этос, почти лабораторное испытание природы.

Если соотнесение философии ХХ века и художественного модернизма привычно исходя из общих преобразований научной рациональности, то более подробное сопоставление философских открытий ХХ века с художественными стилями пока не общепринято. В статье показано, что становление эпистемологии ХХ века в отличие от гносеологии связано со стилем ар-деко как стилем эпохи. Ар-деко подразумевает особое внимание к фактуре материала, признание открытости искусственной вещи как одновременно ресурса и части текущей ситуации, отказ от ценностей античной пластики и античного воображения. Критика Гуссерлем и Хайдеггером предшествующей философской традиции в середине 1930-х годов уже исходит не из отдельных философских терминов, но из стиля ар-деко как принципа переключения между фактурами данностей и сопоставления уже самих данностей, а не условий их познания.