В статье рассматривается идея неэссенциалистского взгляда на насилие применительно к терапевтической и социальной работе, а также к практикам самоорганизации сообществ. Авторы статьи предполагают, что жирардианский взгляд на современные тактики обращения с насилием ценностно и методологически перекликается с оптикой нарративной терапии, и проводят параллели между концепциями козла отпущения и гонительских репрезентаций и такими нарративными идеями, как деконструкция, экстернализация и метафора нарратива. В статье показывается, какими инструментами нарративная терапия располагает для работы с авторами насилия, пережившими насилие и свидетельствующим сообществом; какие ценностно близкие идеи и методики (в частности, восстановительное правосудие, круги сообществ и модель НОКСА) могли бы инструментально подойти для этой работы, какие союзники обнаруживаются у нарративной практики в смежных подходах; что в данный момент делают сообщества и проекты, желающие двигаться в этом направлении; какие идеи Рене Жирара могли бы дополнить нарративный арсенал и почему построение диалога между жираровской теорией и нарративной практикой кажется нам актуальным — как в поле теории, так и с точки зрения практики. В качестве актуального кейса авторы статьи знакомят читателей с наблюдениями и выводами, полученными рефлексивной группой в ходе серии нарративных медиаций конфликтов и терапевтической работы с авторами насилия и пострадавшими
Ответ на совокупность актуальных геополитических угроз можно найти при помощи миметической теории Рене Жирара. Он объясняет порядок и стабильность человеческих обществ в свете катарсического насилия, которое удерживается в социально-религиозной форме и позволяет мирно контролировать желания и сдерживать насильственный беспорядок. Вызов этому механизму представлен в иудеохристианском откровении, которое предлагает ненасильственный альтернативный взгляд, но также и несет угрозу нестабильности, которая вернулась в современную эпоху — такое прозрение Жирар обнаруживает у Фридриха Ницше, Федора Достоевского и Карла фон Клаузевица. Фейковые новости, разного рода политический популизм и культурные войны, в которых западная гордыня сочетается с самобичеванием, а также климатический кризис и потенциальное устремление к крайности в современных военных конфликтах — во всех этих явлениях патологии миметического желания угрожают человечеству апокалиптическим исходом
Рассказ Джозефа Конрада «Аванпост прогресса» (1896) был написан за три года до «Сердца тьмы», но уже включал все темы, затронутые в этом позднейшем вердикте колониальному империализму. В отличие от многослойных повествовательных стратегий «Сердца тьмы», в этом рассказе используется традиционное повествование от третьего лица, подробно изображающее двух колониальных деятелей, которые оказываются замешанными в работорговле ради приобретения слоновой кости. Это приводит к тому, что их братские взаимоотношения вырождаются в братоубийственную вражду — насилие миметических двойников, которое приводит к убийству одного и самоубийству другого. Повествование завершается легко узнаваемыми апокалиптическими образами, которые открытый антихристианин Конрад черпает из образного инвентаря западной литературы и которые, по словам Рене Жирара, являются наследием библейской критики жертвоприношений. Обширный исторический материал на тему колониализма раскрывает действующие в этой системе механизмы жертвоприношения. Таким образом, «Аванпост» можно рассматривать как главу в «миметической истории», которую Жирар исследует в своей работе «Завершить Клаузевица», уделяя особое внимание «устремлению к крайности» во взаимном насилии. Для Конрада убийство и безумие, разрушающее мир, — темы-близнецы, которые хорошо ложатся на исследование западных институтов миметической теорией.
Статья посвящена значению миметической гипотезы Рене Жирара для психологии и психиатрии, а также разработке идей и теоретических ресурсов, позволяющих переосмыслить эти науки в обновленном, «миметическом» формате. Отправной точкой для автора служит понятие «интердивидуальной психологии», предложенное им в сотрудничестве с Жираром в ходе совместной работы над книгой «Вещи, сокрытые от создания мира» (1978). Это понятие и связанная с ним теория предполагают отказ от концепции самоценной и неизменной индивидуальности в пользу анализа отношений между людьми и становления «Я» в перспективе этих отношений. Развивая эту идею по аналогии с понятием всемирного тяготения в физике, автор выдвигает гипотезу «всемирного мимезиса» как центральной силы, отвечающей за отношения между людьми, общественную динамику и становление личности. Человеческое «Я» (самость) рассматривается как подвижная и нестабильная структура, формирующаяся вокруг желания, которое заимствуется у Другого; соответственно, цель миметических психологии и психиатрии формулируется как анализ стратегий, которые желание и обусловленная им самость реализует по отношению к самому себе и Другому. Миметическая психотерапия выстраивается вокруг желания и его появления в результате копирования, вокруг признания и непризнания Другого в качестве подлинного источника желания, а также забывания и припоминания его генезиса. В последнем разделе статьи подчеркивается важность открытия зеркальных нейронов, связанная с подражательной функцией мозга, и предлагается новая миметическая нозология, то есть классификация болезней сообразно отношению человека с желанием и Другим
В статье раскрываются философские идеи советского мыслителя-марксиста Эвальда Ильенкова. Философия Ильенкова описывается во взаимосвязи с его индивидуальной биографией, а также в контексте состояния общественной мысли в СССР. Автор останавливается на отдельных эпизодах конфронтации с философским официозом, в которой Ильенков пребывал всю свою профессиональную жизнь. Причиной неприятия его идей в официальных философских кругах было особое понимание им марксистской философии как материалистической диалектики, главной задачей которой мыслитель полагал раскрытие законов познания. Ильенкова обвиняли в «гносеологизме», «идеализме» и «позитивизме», хотя именно он последовательно критиковал идеалистические и позитивистские тенденции в советской философии. Будучи убежденным коммунистом, он не мог не видеть трагического тупика советской истории. Это обусловило одновременно и его пристальное внимание к проблеме коммунизма как подлинного и исторически объективного идеала человеческого развития, и личную трагедию горького, смертельного разочарования. Диалектико-материалистическая концепция мышления в статье анализируется на основе работы Ильенкова «Диалектика абстрактного и конкретного в научно-теоретическом мышлении». Эта работа представляет собой комплексную теоретическую переработку марксистской диалектики, личностное и в то же время подлинно научное ее понимание. Такой подход позволил Ильенкову сформулировать важнейшие положения о природе личности, роли воображения и искусства в человеческом познании, об основаниях и задачах материалистической психологии и педагогики, ищущей ключ к тайнам сознания не в особенностях работы мозга, не в его физиологии, а в содержании и особенностях чувственноконкретной деятельности. В статье излагается ильенковское понимание категории «идеального» как сущности предмета или явления. В заключении автор делает вывод о неразрывной связи философии и жизненных принципов Ильенкова, а также о непреходящей актуальности его философии
Статья критически анализирует основные способы, с помощью кото‑ рых хип‑хоп‑артисты и исследователи хип‑хопа определяли аутентичность и «реальность» в контексте мужских идентичностей чернокожих, при этом уделяя особое внимание связи доминирующих образов «реального» с гангста‑персоной. Вместе с тем текст показывает ключевой сдвиг: в послед‑ ние годы открытые дискуссии о пси‑ хическом здоровье и социальном существовании чернокожих помогли переосмыслить прежние представ‑ ления о непоколебимой мужествен‑ ности, способствуя публичному выражению внутренних переживаний и формированию радикально пере‑ смотренной постгангста-концепции «реального» в хип‑хопе
Статья посвящена комплексному анализу ранней истории хип-хопкультуры, ее ключевым практикам, социальным и культурным предпосылкам возникновения, а также трансформации ее значений в американском и мировом контекстах. Автор рассматривает хип-хоп не исключительно как музыкальный стиль, а как многослойное культурное явление с выраженной коммунальной и территориальной структурой, в котором особое значение приобретает система горизонтальных связей, символическая демаркация городской среды и способы производства аутентичности. В центре внимания — классический период формирования основных элементов культуры: граффити, бибоинга, диджеинга и эмсиинга, а также их эволюция под воздействием коммерциализации, институционализации и массового потребления. В работе используются методы культурологического и социологического анализа, опора на междисциплинарную литературу по субкультурам, постколониальные теории и исследования афроамериканской устной традиции. Автор проводит разграничение между внутренними логиками и риториками хип-хоп-среды и способами ее восприятия в академических и медийных нарративах, уделяя особое внимание противоречиям между представлениями об агрессии, бахвальстве и стратегиях «означивания» в рэп-поэзии. В заключение подчеркивается значимость хипхопа как одной из наиболее живучих и полифонических форм культурного сопротивления позднему капитализму и глобализации, интегрирующей элементы автобиографичности, иронии и коллективного творчества
В статье исследуются семантические, философские и институциональные аспекты «победы» как конечной цели и как регулятивного принципа, формирующего современную социальную, политическую и военную жизнь. Отталкиваясь от понимания победы Карлом фон Клаузевицем и советскими доктринами, автор рассматривает, как это понятие функционирует в качестве метаинституционального протокола, который структурирует антагонизм, легитимирует власть и определяет социальный порядок. В диалоге с Карлом Шмиттом, Эрихом Кауфманом и современными военными теоретиками в статье реконструируется генеалогия победы как акта исключения и асимметрии. Победа анализируется не просто как военное или политическое событие, а как перформативный механизм, который стабилизирует неравенство и легитимирует господство. «Победоносный разум» описывается и как социальный габитус, и как эпистемическая форма, поддерживающая современные институты. В заключение статья предлагает критическое переопределение победы — такое, которое сопротивляется ее разрушительной, максималистской логике и рассматривает «победу над победой» как необходимое условие для постконфликтного социального обновления и демократического равновесия
В статье анализируется соотношение стросонианских теорий моральной ответственности и ведущих современных теорий тождества личности во времени (субстанционалистской, нарративной, биологической и психологической) по вопросу о тождестве личности (ТЛ) во времени как необходимом условии уместности возложения моральной ответственности (МО). Хотя в стросонианских теориях обычно предполагается, что личность, на которую возлагается МО за некое действие, должна быть той же самой, что и личность, совершившая это действие в прошлом, соблюдение данного условия здесь чаще всего принимается по умолчанию и не проблематизируется. В рамках теорий ТЛ оно, напротив, становится предметом внимательного анализа. В большинстве таких теорий сохранение личности во времени «той же самой» понимается через нумерическое ТЛ. Однако в тех теориях ТЛ, в которых оно отстаивается в качестве необходимого условия МО, МО обычно понимается совсем не так, как она трактуется в стросонианских теориях. В тех же теориях ТЛ, в которых представления о МО совместимы со стросонианскими, обнаруживаются специальные аргументы, направленные на доказательство того, что нумерическое ТЛ не является необходимым условием так понимаемой МО. Это свидетельствует о наличии рассогласованности между стросонианскими теориями МО и теориями ТЛ. Статья направлена на прояснение и разрешение этого метатеоретического конфликта. Автор демонстрирует, что необходимость сохранения личности той же самой с течением времени, предполагаемая в стросонианских теориях МО, и тезис о том, что сохранение ТЛ не является необходимым условием МО, принимающийся в тех теориях ТЛ, в которых МО понимается в стросонианском ключе, не противоречат друг другу
Осуждение — это реакция на предполагаемые недостатки человека. Но не вполне ясно, что именно это за реакция. Если бы осуждение было просто негативной моральной оценкой, то было бы трудно объяснить, почему многим людям кажется, что осуждение уместно только за те недостатки, которые подконтрольны человеку. Это было бы легче объяснить, если бы осуждение являлось формой наказания. Но неясно, является ли осуждение типом наказания и какое именно наказание оно подразумевает. Нам нужно такое толкование осуждения, которое было бы промежуточным между двумя указанными: осуждение как больше, чем просто оценка, но еще не наказание. Эта статья предлагает подобное толкование, основывающееся на идее нарушения отношений. В ней также обсуждается, чем этот подход напоминает известную позицию Питера Стросона и чем отличается от нее; кроме того, здесь рассматриваются различные возражения, которые были выдвинуты против него
Если мы должны нести предельную моральную ответственность за свои поступки, то мы должны быть ответственны за то, каковы мы, по крайней мере в определенных ментальных аспектах. Причина этого в том, что мы можем нести предельную моральную ответственность только за то, что намеренно делаем, а то, что мы намеренно делаем, является функцией от того, каковы мы в ментальном отношении. Однако мы не можем быть предельно ответственны за то, каковы мы, ни в ментальном, ни в какомлибо другом отношении. Ничто не может быть предельной причиной самого себя в каком бы то ни было отношении. И даже если Бог может быть причиной самого себя, это невозможно для нас. Учитывая понятие моральной ответственности, которое является фундаментальным для западной культуры, этот аргумент может быть использован для того, чтобы доказать, что предельная моральная ответственность невозможна
В статье предпринимается попытка помыслить лень и апатию Обломова как экзистенциально-философский проект. В его основе — художественный жест, связанный с представлением существования в отрыве от парадигмы действия, все стремительнее подменяющего собой бытие в западной цивилизации (Джорджо Агамбен). Отталкиваясь от проводимого Аристотелем разграничения между трагедией и комедией на основе противопоставления категорий действия и характера, в статье аргументируется принадлежность к комической сфере персонажа, бездействие, безволие и сибаритство которого — проявления специфической формы жизни, модуса бытия, укорененного в потенциальном слое. Некоторые объекты-символы — халат, пыль, письмо (как действие и как объект) — представляют собой функциональные элементы, вокруг которых выстраиваются силовые линии особого модуса повествования, лишенного действия. Преобладание жеста над действием фиксируется в остаточных формах жизни, визуально соотносящихся с фламандской живописной традицией: зависание, приостановка и остаточность движения, безвременье создают пространство загадочного отсутствующего присутствия, исполненного смутной тоской по потенциальности